Исполнилось сто лет русскому писателю-пацифисту Виктору Астафьеву. Он из военного поколения середины ХХ века. И военная память стала для него самым надежным противоядием от шовинизма и милитарщины.

Виктор Астафьев убил на войне немца и помнил об этом всегда

Виктор Астафьев убил на войне немца и помнил об этом всю жизнь

Виктор Астафьев убил на войне немца. В напечатанной за три года до смерти, в 1988 году, исповедальной повести «Веселый солдат» герой (альтер эго автора) рассказывает о себе. Как воевал, как затем мыкался по госпиталям, вернулся к мирной жизни, женился, пытался содержать семью… И все это служит поводом для того, чтобы ощутить несовершенство мироздания, обреченность человека в беспощадном мире. На первых страницах герой убивает немецкого солдата. И у него еще будет потом возможность осознать, что за это ему придется заплатить.

Определение «веселый» в этом контексте – печальная насмешка. Почти сарказм.

Читайте также: Светлане Алексиевич – 75 лет

Закат России

Астафьев любил Россию и не любил власть в России. А Россию он любил в свои зрелые годы как уходящую, ушедшую натуру. Не в потенции и не в реальности, а на закате, на исходе, мимо будущего.

Его учила жизнь. В этом были и плюсы, и минусы. Не получив систематического образования, он на какое-то время подпал под влияние своего литературного окружения. Промахивался в суждениях, ополчался то на евреев, то на грузин. Но больше всего недобрых слова получили от него в итоге «свои», русские люди.

«Испоганились» русские люди, так рассуждал Астафьев. Вот Бог и карает их «невиданной карой, голодью, вшами, скопищем людей, превращенных в животных». Они забыли Бога, да Бог про них не забыл. Помнит и наказывает.

Астафьев показал, что сталось в ХХ веке с мифическим богоизбранничеством. Куда делся русский народ-богоносец? Надсадился. Сгнил на корню. И нечем гордиться. Отсюда и общие его, народа, меланхолические мысли. И тяга его к тому, чтоб надеяться на чудо. И что отбита воля к протесту.

Он с честью вышел из черной советской бездны. И в новое, межеумочное постсоветское время Астафьев отличил свободу и истину от лжи и гнуси, суть от бреда. Он сказал о конченном веке огненные, жгучие, неповторимые слова.

Этого его жизненного подвига уже никто не сможет отменить, сколько бы ни тявкали вслед скудные духом жучки из политических и литературных подворотен.

Солома в огонь

Но Астафьев не преувеличивал масштаба своей личной победы. Человек в его прозе – не победитель, а побежденный. Страдалец и жертва.

У него было острое чувство вины и греха. Своих, личных, – и греха и вины народа. Покорив эпоху творчески, преодолев ее словом, он только в этом, кажется, и находил смысл своего земного бытия. Потому что оказался свидетелем гибели России, очевидцем изгнивания на корню русского народа. И не смог этому помешать, сколько ни взывал к измельчавшим современникам. Слушали его – и не слышали. Слышали – и молчали. Молчали – и позорно мало сделали нужного в последние полвека.

Неизвестному адресату он писал в конце 1980‑х так: «Не надо лгать себе, Илья Григорьевич! Хотя бы себе! Трудно Вам согласиться со мной, но советская военщина – самая оголтелая, самая трусливая, самая подлая, самая тупая из всех, какие были до неё на свете. Это она «победила» 1:10! Это она сбросала наш народ, как солому, в огонь – и России не стало, нет и русского народа. То, что было Россией, именуется ныне Нечерноземьем, и всё это заросло бурьяном, а остатки нашего народа убежали в город и превратились в шпану, из деревни ушедшую и в город не пришедшую.

Сколько потеряли народа в войну-то? Знаете ведь и помните. Страшно называть истинную цифру, правда? Если назвать, то вместо парадного картуза надо надевать схиму, становиться в День Победы на колени посреди России и просить у своего народа прощение за бездарно «выигранную» войну, в которой врага завалили трупами, утопили в русской крови».

«Я убил человека». Астафьев убил на войне немца…

Вернемся к эпизоду из «Веселого солдата» и предоставим право голоса самому писателю. Вот как начинается эта повесть, с ранящих подробностей.

«Четырнадцатого сентября одна тысяча девятьсот сорок четвертого года я убил человека. Немца. Фашиста. На войне.

Случилось это на восточном склоне Дуклинского перевала, в Польше.

…Судьба его была решена. Перебрав и перепробовав за время пребывания на передовой всякое оружие – как наше, так и трофейное, – я остановился на отечественном карабине как самом ловком, легком и очень прицельном стрелковом оружии. Стрелял я из него давно и метко. Днями, желая прочистить заросшую дыру в карабине, я заметил заливающегося на вершине ели молодого беззаботного зяблика, прицелился и разбил его пулей в разноцветные клочья. Разбил птичку – и зареготал от удовольствия. Кто-то из старых вояк сказал: “Болван, эт-твою мать!” Я еще громче зареготал и похлопал по заеложенной об мой зад ложе: “Во, братишка, лупит!”

Немец, мною намеченный, чаще других поднимался из картошки и бросками, то падая, то ложась, бежал за скирду клевера. На отаве клевера, яркой, как бы осыпанной комочками манной кашицы, новоцветом, он полз, и довольно быстро, потом вскакивал и опрометью бросался в укрытие, за скирду. На спине его, прицепленный к ранцу, взблескивал котелок. Я поставил планку на триста пятьдесят метров и несколько раз выстрелил по этому котелку, когда немец лежал в картошке. Попадало, должно быть, близко, но не в солдата, видать малоопытного, иначе давно бы он снял ранец с котелком – мишень на спину опытный солдат никогда себе навесить не позволит.

Скорее всего, немец этот был связным…Но пока он, немец с котелком, залег в картошке, припал за бугорком, ровно бы кротом нарытым, и не шевелится — убил я его уже? Или еще нет? На всякий случай держу на мушке. И вот он, голубчик, выдал себя, вскочил, побежал согнувшись, готовый снова ткнуться за бугорочек. Но я поймал на мушку котелок, опор ложей сделал к плечу вплотную, мушку довел до среза и плавно нажал на спуск.

Немец не дотянул до следующего бугорка два-три метра и, раскинув руки, словно неумелый, напуганный пловец, упал в смятую, уже перерытую картошку. Я передернул затвор, вогнал новый патрон в патронник и неумолимо навис над целью дулом карабина.

Но немец не шевелился и более по полю не бегал и не ползал».

Поле боя осталось за наступавшей частью Астафьева.

«Я нашел “своего” немца и обрадовался меткости. Багровое пятно, похожее на разрезанную, долго лежавшую в подвале свеколку, темнело на сереньком пыльном мундире, над самым котелком. По еще не засохшей, но уже вязко слипшейся в отверстии крови неземным, металлически отблескивающим цветком сидели синие и черные толстые мухи, и жуки с зеленой броней на спине почти залезли в рану, присосались к ней, выставив неуклюжие круглые зады, под которыми жадно скреблись, царапались черные, грязные, резиновой перепонкой обтянутые лапки с красно измазанными острыми коготками.

Я перевернул уже одеревенелое тело немца. После удара пули он еще с полминуты, может, и более жил, еще царапал землю, стремясь уползти за бугорок, но ему досталась убойная пуля. В обойме русской винтовки пять пуль (карабин – это укороченная, модернизированная винтовка), четыре из пяти пуль с окрашенными головками: черная — бронебойная, зеленая — трассирующая, красная — зажигательная, белая – не помню, от чего и зачем. Должно быть, разрывная. Пятый патрон – обыкновенный, ничем не окрашенный, на человека снаряженный. В бою мне было не до того, чтобы смотреть, какой патрон и на кого в патронник вгоняю. Выход на груди немца был тоже аккуратен — не разрывной, обыкновенной смертельной пулей сокрушил я врага. Но все же крови на мундире и под мундиром на груди было больше, чем на спине, вырван наружу клочок мундира, выдрана с мясом оловянная пуговица на клапане, вся измазанная загустелой кровью и болтавшаяся вроде раздавленной вишенки с косточкой внутри.

Немец был пожилой, с морщинистым худым лицом, обметанным реденькой, уже седеющей щетиной; глаза его, неплотно закрытые, застыло смотрели мимо меня, в какую-то недосягаемую высь, и весь он был уже там где-то, в недоступных мне далях, всем чужой, здесь ненужный , от всего свободный. Ни зла, ни ненависти, ни презрения, ни жалости во мне не было к поверженному врагу, сколько я ни старался в себе их возбудить.

И лишь: “Это я убил его! — остро протыкало усталое, равнодушное, привычное к мертвецам и смертям сознание. – Я убил фашиста. Убил врага. Он уже никого не убьет. Я убил. Я!..”

Но ночью, после дежурства на телефоне, я вдруг заблажил, что-то страшное увидев во сне, вскочил, ударился башкой о низкий настил-перекрытие из сосновых сучков на своей щели. Попив из фляги воды, долго лежал в холодной осенней земле и не мог уснуть, телом ощущая, как, не глубоко мною зарытый в покинутом окопчике, обустраивается навечно в земле, чтобы со временем стать землею, убитый мною человек. Еще течет меж пальцев рук, в полураскрытые глаза и в рот мертвеца прах скудного рыхлого, прикарпатского крестьянского поля, осыпается комочками за голову, за шею, гасит последний свет в полусмеженных глазах, темно-синих от мгновенной сердечной боли, забивает в последнем крике разжатый рот, в котором не хватало многих зубов и ни золотые, ни железные не были вставлены взамен утраченных.

Бедный, видать, человек был – может, крестьянин из дальних неродовитых земель, может, рабочий с морского порта. Мне почему-то все немецкие рабочие представлялись из портов и горячих железоделательных заводов.

Тянет, обнимает земля человека, в муках и для мук рожденного, мимоходом с земли смахнутого, человеком же убитого, истребленного. Толстозадые жуки с зелеными, броневыми, нездешними спинами роют землю, точат камень, лезут в его глубь, скорей, скорей, к крови, к мясу. Потом крестьяне запашут всех, кто пал на этом поле, заборонят и снова посадят картошку и клевер. Картошку ту будут варить и есть с солью, запивать ее сладким, густым от вкусного клевера молоком; под плуг попадут гнезда тех земляных жуков, и захрустят их броневые, фосфорической зеленью сверкающие крылья под копытами коня, под сапогами пана крестьянина.

Нечего сказать, мудро устроена жизнь на нашей прекрасной планете, и, кажется, “мудрость” эта необратима, неотмолима и неизменна: кто-то кого то все время убивает, ест, топчет, и самое главное – вырастил и утвердил человек убеждение: только так, убивая, поедая, топча друг друга, могут сосуществовать индивидуумы земли на земле.

Немец, убитый мною, походил на кого-то из моих близких, и я долго не мог вспомнить – на кого, убедил себя в том, что был он обыкновенный и ни видом своим, ни умом, наверное, не выдававшийся и похож на всех обыкновенных людей».

Бремя пацифизма

Такие люди, как Виктор Астафьев, страшно редки в России, редки и в мире. Во всем он был настоящий, сделанный с немалым запасом всяческой всячины, самородный человек. В безрасчетной страстности, в широте души, в размахе чувств и порывов. В этой груди билось самое живое в сердце. Оно вмешало в себя всю боль выпавшей из пазов эпохи и рвалось на части, видя человеческие беды и страдания, человеческую немощь и скудость.

Скажу больше: он – один из последних поистине больших русских людей. С великой совестливой душой, с непомерной способностью и готовностью к любви и сочувствию, к ненависти и скорби. В нем выразилось и высказалось напоследок самобытное русское начало, если можно вообще о нем говорить сегодня. Тот диковинный, непродажный сплав сердечности и максимализма, которого, кажется, больше не делают.

В русской литературе он у себя на родине, но и там он неповторим. Седой исполин, сохранивший до конца свежесть и силу голоса, стихийный гуманист и пламенный искатель веры и правды. Он устоял почти без поддержки и опоры в схватке с жутким и наглым, с палаческим веком: последний, одинокий воин, честно и смело вставший на пути зла, ополчившийся на войну.

Читайте также:

Подпишитесь на наш Telegram
Получайте по 1 сообщению с главными новостями за день
Заглавное фото: Интернет

Читайте также:

Обсуждение

Подписаться
Уведомить о
guest
5 комментариев
Старые
Новые Популярные
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии
Силон Селенов
Силон Селенов
20 дней назад

* Ев.Ер.: «Виктор Астафьев убил на войне немца
и помнил об этом всегда…» 

= Ай-йя-йя !…
Убил на ВОЙНЕ (!!) – Немца…
Чё, всего лишь Одного ? 

А что же это за Война была?
А что же за Солдат был Витёк Асасафьев ??? 

Один из многих мыкарей-пИсателей на Землю Русскую,
который дурью маялся, хоть и ::
– вернулся с войны,
– не пахал, не сеял, не варил сталь, не строил корабли, ракеты… 

= Но жил – НЕ на зарплату учителя, крестьянина, медбрата, рабочего,… 

ВИКИПЕДИЯ сообщает, что жил ОН – «Как кум королю и сват министру!!» 

Одних только зарплат, Госпремий – стоооока, шо…
В вдруг – ПОЦифист…
Сравнивая это с тем, кем он был,
можно предположить, что он
или скурвился,
или крышей тронулся,
или… 

Или вы, Евгений, чё то чего то … перемудрили…

Итак, ВОВ, она же – Вторая Мировая !!
У Ильи Эренбурга была даже статья
«Убей немца!»

24 июля 1942 года писатель и публицист Илья Григорьевич Эренбург в «Красной Звезде» выдвинул лозунг «Убей немца!».

Илья Эренбург:
«Мы поняли: немцы не люди. Отныне слово «немец» для нас
самое страшное проклятье.
Отныне слово «немец» разряжает ружьё.
Не будем говорить. Не будем возмущаться.
Будем убивать.
Если ты не убил за день хотя бы одного немца (!!!),
твой день пропал.
Если ты думаешь, что за тебя немца убьёт твой сосед, ты не понял угрозы.
Если ты не убьёшь немца, немец убьёт тебя.

…Если ты не можешь убить немца пулей, убей немца штыком.
Если на твоём участке затишье, если ты ждёшь боя,
убей немца до боя. …
Если ты убил одного немца, убей другого —
нет для нас ничего веселее немецких трупов.
Не считай дней.
Не считай вёрст.
Считай одно: убитых тобою немцев.
Убей немца! — это просит старуха-мать.
Убей немца! — это молит тебя дитя.
Убей немца! — это кричит родная земля.
Не промахнись.
Не пропусти.
Убей!»

***
К. Симонов:
«…Так убей же немца, чтоб он,
А не ты на земле лежал,
Не в твоем дому чтобы стон,
А в его по мертвом стоял.

Если немца убил твой брат,
Если немца убил сосед, —
Это брат и сосед твой мстят,
А тебе оправданья нет.

Так убей же немца ты сам,
Так убей же его скорей.
Сколько раз увидишь его,
Столько раз его и убей!»

Силон Селенов
Силон Селенов
20 дней назад

За время гитлеровского нашествия погибло
по разным подсчётам от 20 до 30 МИЛЛИОНОВ советских людей.
А Витёк – ПОЦ ифистом стал…
Да даже Янки, увидев воочию «достижения»
истребителей Жидо-Большевиков,
убили, да ещё КАК, чуток поболе, чем … Депутат ВС СССР, Лауреат,…

* СМИ, 30 апреля 2024, 19:11- colonelcassad
«Как убивали Дахау» 

ФОТО (!!)

Как убивали палачей Дахау

29 апреля 1945 года американские (!!!) войска заняли концлагерь Дахау.
Далее там произошла некая история, которая не слишком известна.

Солдаты нашли в Дахау 39 вагонов, ДОВЕРХУ полных трупов узников -
некоторые полуразложившиеся.
Множество тел валялись вокруг на траве.
Американцы прошли дальше и увидели крематории, полные обгоревших костей,
и газовые камеры, которые работали ещё сегодня утром.
К ним вышел новый комендант (старый сбежал)
с предложением о капитуляции – унтерштурмфюрер СС Генрих Виккер.
Обсуждали недолго – от крематория подошел один солдат и со словами -
«Вот тебе капитуляция, эсэсовская тварь!» выстрелил Виккеру в глаз.
Вечер сразу перестал быть томным.

Через полчаса американские солдаты убивают 122 человека
из числа сдавшихся в плен военнослужащих СС.
Ещё 40 эсэсовцев заключенные забивают насмерть
лопатами, палками и камнями.
Американские офицеры приказывают прекратить стрельбу
и строят пленных во дворе.
Пулемётчик по кличке «Птичий глаз» с улыбкой говорит:
«Вы что, не видите? Они пытаются сбежать!»
Oткрывает огонь и убивает ещё 12 немцев.
Подполковник Феликс Спаркс отталкивает его от пулемёта с
о словами «What the hell are you doing?»
Солдаты объясняют начальству, что прямо сейчас перебьют всех пленных,
и никто им не указ.
Высшие офицеры уходят из лагеря. 

ФОТО

В 14.45 американские военные начинают убивать эсэсовцев по всему лагерю.
Как минимум, 346 пленных расстреляны в так наз. «угольном дворе».
Из госпиталя СС за волосы вытаскивают раненых солдат СС,
медсестёр и врачей и тут же ставят тех к стенке.
Раненых, которые не могут идти, добивают:
лейтенант Уильям Уолш лично застрелил четырех немецких солдат,
которые сдались ему,
рядовой Альберт Пьюитт расстрелял из автомата
лежащих в санитарном вагоне немцев, сообщив:
«В отношении их это милосердие». 

ФОТО — Жуткое !! 

Высшие офицеры вернулись с подкреплением, но было уже поздно.
Всего (данные источников сильно разнятся) было убито до 550 человек
(это не считая «капо», лагерных помощников, которых просто растерзали) – военнослужащие местной охраны СС,
раненые в госпитале и, собственно,
персонал госпиталя. 

Никто из американцев не был привлечён позднее к ответственности
и никоим образом не наказан -
дело попросту спустили «на тормозах».

Iren
Iren
20 дней назад

А каждый немец помнил, сколько он убил на той войне русских, вообще советских? Иногда кажется, что это для них как бы «менее жертвы», чем другие. Но, надо отдать должное, памятники не трогают, надписи в Рейхстаге сохранили, спасибо.

Последний раз редактировалось 20 дней назад Iren ем
Силон Селенов
Силон Селенов
20 дней назад

Из того же источника, что и текст об Эренбурге и Симонове:: 

* СМИ, 24 июл 2021 от Евгения Иванова.
О фразе: «Убей немца!

Д. Гранин:
«В 1966 году одна знакомая двадцатилетняя девушка,
случайно прочитав военные статьи Эренбурга,
была возмущена — как так можно писать о немцах … 

— Как не стыдно!
— Кому не стыдно?
— Как ему не стыдно! Как не стыдно перед немцами.
Так обзывать народ, нацию.
Она говорила это в 1966 году.
А Эренбург писал в 1942 году, в августе, когда немцы шли на Сталинград,
наступали на Северном Кавказе.
Я помню, как нужны нам были статьи Эренбурга,
ненависть была нашим подспорьем,
а иначе чем было еще выстоять.
Мы не могли позволить себе роскошь разделить немцев
на фашистов и просто мобилизованных солдат,
шинели на них были одинаковые и автоматы. … 

Были стихи Симонова «Убей его!» и стихи Суркова,
статьи Толстого, Шолохова, Гроссмана, —
никогда литература так не действовала на меня ни до, ни после.
Самые великие произведения классиков не помогли мне так,
как эти не бог весть какие стихи и очерки.
Сейчас это могут еще подтвердить бывшие солдаты и солдатки,
с годами это смогут объяснить лишь литературоведы. 

И неужели сегодня кому-то наши чувства могут показаться заблуждением?» 

P. S. Похоже, что могут. Нынешним «Колям из Уренгоя».

Силон Селенов
Силон Селенов
20 дней назад

Свои первый коммы я написал, исходя лишь из заголовка и … кто был Астафье.
Прочитав ещё немного Опуса Ермолина, я убедился, что был прав.
Итак – после Е.Ермолина ::

Итак, наш ПОЦифист — в позуменах, лычках, лампасах,
орднай и мудалях !!!

Ге(мо)рой Соц. Труда (1989)
Лауреат::
Двух Госпремий СССР (1978, 1991).
Двух Госпремий РФ (1995, 2003 — посмерт.).
Госпремии РСФСР им. М. Горького (1975).

Кавалер Ордена (!) ЛЕНИНА (!!!) 

Народный (???) депутат СССР с 1989 по 1991 г. 

И вдруг — читаю в Е.Ермолина::
«Не получив систематического образования,
он на какое-то время подпал под влияние своего литературного окружения. Промахивался в суждениях,
ополчался то на евреев, то на грузин.
Но больше всего недобрых слова получили от него в итоге
«свои», русские люди…»

И — ключевые (!!!) слова:: 

» «Испоганились» русские люди, так рассуждал (??) Астафьев.
Вот Бог и карает их «невиданной карой, голодью, вшами,
скопищем людей, превращенных в животных».
Они забыли Бога, да Бог про них не забыл.
Помнит и наказывает.» 

= Вот так, Лауреат, Член, Депутат, орденоносец -
Ленина (!!!) …
а тут — явная Дебило-Шизофрения !!! 

= НО зато — смачная тема для Е.Ермолина::
– ещё разик — через Астафьева, – вылить ушат дерьмеца на Россию::
«Он с честью (?) вышел из черной (??) советской бездны (???).
// А премии, мудали и пр. Светлости от «черной советской бездны» -
вернул ??? //
И в новое, межеумочное постсоветское время
Астафьев отличил свободу и истину от лжи и гнуси,
суть от бреда.
Он сказал о конченном веке огненные, жгучие, неповторимые слова…» 

Не только среди пИсателей были (и есть) перерожденцы-недоумки,
но и среди Парт-Гос-Хоз номенклатуры…
Как говорят ЗлоПыхатели::
– «Земля им стекловатой в чугунной корзинке…»

= Евгений, почём нонеча Опиумный Навоз ???