«Воспоминания о советских немцах»

Дата публикации: 26 августа 2016 в 22:44
Просмотров: 1969

Родился я в маленькой деревушке в Татарской АССР в 1946 году. Всего одна улица. Домов примерно 14. Кажется, в 1950 году, а может, в 51-м всю деревню ликвидировали. Предложили завербоваться. От этой «добровольной» вербовки крестьянину было трудно отказаться, так как он лишился дома и своей землицы в 15-20 соток. Куда бы вы думали вербовали крестьян? Да, в «Немцеповолжье». Так тогда называли ваш Дом, вашу Малую Родину. Наверное, надо было заселить крестьянами пустующие земли. Ехали в той самой пресловутой теплушке вместе с детьми, со скарбом, со скотом, картошкой, некоторыми простейшими сельскохозяйственными орудиями труда. На Волге на машинах доставили в какую-то деревню и дали дом. Это был немецкий дом. Помню, в этом доме печку и топку со вмазанным в неё огромным котлом, чего у русских никогда не было. Вероятно, в этом котле варили скотине еду. Помню, моя младшая сестрёнка упала попкой в пустой раскалённый котел. К счастью, её мгновенно успели выхватить, но всё же кожица осталась там. Освещения никакого. Лампы на керволине. Этого слова больше никогда не слышал. Смесь из бензина и керосина. Очень опасная смесь, так что в первый же год напротив нашего дома сгорел другой дом. В подвале от спички взорвались газы, и керволин загорелся.

Отец смог прожить в этой деревне только один год. Очень простая причина. Русские крестьяне средней полосы полагались на картошку со своего огорода, а здесь она без полива не росла. И вообще, совсем другие климатические условия, совсем другое земледелие, другие овощи и фрукты. Можно представить себе, как первые немцы, приехав из лесной Германии, приспосабливались к климату и приспособились настолько, что колхозы, организованные там, были известны во всём СССР как передовые хозяйства.

Вернулись снова в Татарию, в соседнюю деревню, и ещё через три-четыре года, кажется в 1955 году, отец поехал в другую деревню, в Сибирь. Тут надо заметить следующее. В те годы из деревни крестьянин так просто уехать не мог. Ему не давали паспорт. Мой отец с четырьмя классами образования, инвалид войны (без ноги) имел уже четверых детей, в том числе и меня, после первого класса потерявшего руку: упал с дерева, открытый перелом и гангрена. Отец считал, что меня надо учить, и стремился куда-нибудь переехать, где, по его понятиям, жить лучше. Куда он мог поехать? Он ничего не знал. И тут из тюрьмы вышел его брат. Тоже инвалид войны, без руки. В тюрьме он отсидел лет восемь-десять. Позже на сайте памяти Татарстана (с реабилитациями) я прочитал, за что он сидел. Сидел по доносу: он, оказывается, «ругал Черчилля». Дядя поселился в Сибири, по-видимому, рядом с колонией, где сидел. Мир казался ему прекрасным. Он работал пастухом, на лошади пас коров. Отец получил письмо от брата о хорошей жизни, вырвал в колхозе паспорт, мотивируя своей инвалидностью и мной, мигом собрался. Всё распродал и на эти деньги смог переехать. Ехали долго. Догадайтесь с одного раза, на какой станции в Сибири высадилась наша семья, чтобы уйти пешком с котомками в деревню дяди? Догадались? Да, это была хорошо известная вам станция Трудармейка (станция Трудармейская, Кемеровская область). Позже я узнал, что это один из крупных пунктов высылки российских немцев. И само название станции связано именно с этими событиями. Дошли до деревни. Отец на деревянной ноге, тоже всемирно известное кустарное изделие. Делали из куска дерева. Пришли, и радость мгновенно ушла. Дядю пленила свобода, а для нас в лесной деревне не было ни школы, ни магазинов, ни возможности содержать семью. А у отца полное отсутствие денег и четверо детей. Тот мизер, что он собрал, ушёл на переезд. Наступил кризис, голод и постоянный плач матери.

Каким-то чудом отец узнал, что не очень далеко, по железной дороге, в шахтёрском городе Прокопьевске Кемеровской области живёт его племянник. Думаю, что многие из вас и этот город хорошо знают по собственным судьбам. Но об этом чуть позже. Племянник отца, мой двоюродный брат, жил в очень характерном для того времени двухэтажном деревянном бараке. Однокомнатная квартира без удобств, без воды. Их трое и нас шестеро, площадь квартиры не более 12 кв. метров. Он пустил нашу семью. В те времена люди могли так поступать. Жить двум семьям было невозможно. Чуть больше квадратного метра на человека. К счастью, в этом же подъезде на втором этаже освободилась квартира, и отец «самоволкой» захватил её. Каким-то чудом руководство шахты им. Ворошилова не выкинуло нас из этой квартиры, тогда бывали и такие чудеса. Отец начал работать на конном дворе шахты имени Ворошилова. Начальник конного двора, Миллер, из числа высланных немцев.

Насколько помню по отзывам отца, хороший был начальник. В городе без канализации отец работал ассенизатором. Лошадь, телега, черпак, выгребные ямы, ежедневные разъезды по городу. Жители Прокопьевска хорошо знали этих тружеников и пользовались их услугами, обращаясь с просьбами завести выгребное на огороды в качестве удобрений. Стоила эта услуга одну бутылку водки. Для неграмотного и инвалида это была самая оплачиваемая работа «на поверхности», как говорили шахтёры, а отцу надо было кормить четверых детей. С получки нам, детям, покупали лакомства, это были колбаса и конфеты-карамель.

Я должен был идти в пятый класс, но лето, бегаем по улице. После всех деревень трущобы Березовой рощи, шахтёрского района г. Прокопьевска, казались мне удивительным городом. Удивительным было и то, что вокруг было много немцев. Прямо в моём подъезде жил горбатый дядя Максим Франк с женой и двумя детьми – Лидой и Вовой. Работать он не мог и, чтобы прокормиться, в стайке выращивал свиней. В бараке напротив жила семья Кенигов: мать и двое детей – моих друзей, с которыми и сейчас поддерживаем связь: Артур (сейчас в Берлине) и Володя (сейчас в Томске). В бараке наискосок – семья Эртелей с девочками, с которыми дружила моя сестрёнка. Напротив нашего барака, на параллельной улице, в простеньком собственном доме (который казался нам хоромами) жила семья Таран и девочка Галя Таран (сейчас живёт в Омске), одноклассница и моя первая тайная любовь (шестой класс). И другие немцы жили на этой улице из бараков, фамилии которых сегодня не помню.

В школе № 9 в классе тоже было много немцев-одноклассников. Помню некоторых своих друзей: Виктора Кисса, Галю Таран, Эмму Кербс. Связи с Эммой Кербс были потеряны сразу после школы, с другими общаемся и сегодня. Было и много других детей немцев, но сейчас не помню их фамилий.

Но вот ещё одно воспоминание. Был у меня дружок из русских, тоже одноклассник. Он говорил мне, что его отец был начальником лагеря военнопленных немцев. Не знаю, насколько это правда, но факт, существующий для нас уже в прошлом, что в Прокопьевске были лагеря пленных немцев, тогда это мы как-то знали. Более того, говорили, что наиболее добротные дома из дерева, а также весь каменный центр Прокопьевска построили именно они. Дома эти и сейчас стоят, и подобные им я видел в других городах, например в Тюмени, где проживаю сейчас. Наверное, в Прокопьевске после освобождения могли остаться и некоторые из пленных немцев, иногда читаю о таких случаях. Но мне ни с кем из них встречаться не приходилось. Так что в Прокопьевске судьба столкнула российских немцев, воевавшее поколение русских, воевавшее поколение немцев из Германии и послевоенное поколение детей всех этих наших отцов. Не припоминаю, чтобы в те годы или позже мы как-то плохо относились друг к другу. Напротив, были друзьями. Не припоминаю, чтобы мой неграмотный отец, инвалид, прошедший всю войну, когда-нибудь плохо говорил о солдатах, противостоявших им. Он просто не вспоминал об этом, а мы не интересовались. Правда, в более поздние времена его приглашали в школы на 9 мая, и он рассказывал, но не о людях, а о железе, о танках, которые ему приходилось подбивать. По-видимому, интуитивно, своей крестьянской душой он чувствовал подневольность солдат с той и с другой стороны и жалел погибших и искалеченных. Какой-то рок сталкивает людей, народы и государства, и более поздние попытки объяснения событий… ничего не объясняют. Что касается послевоенного поколения, то всех нас тянет в эти трущобы Прокопьевска. На месте Березовой рощи сейчас каменноугольный разрез. Молодость! Всё кажется прекрасным, и тяжелое не вспоминается. Вот совсем недавно мне пишет мой берлинский друг, кстати, центр общения многих из нашего детства. Спрашивает, буду ли я этим летом там. У нас может произойти коллективное празднование семидесятилетия одноклассников.

Ответил: постараюсь. Всё описанное – это ещё не конец общения с немцами. Переезжаю в Тюмень по распределению после окончания механико-математического факультета Томского университета. Чуть-чуть «встал на ноги». Купил «дачу», вы знаете, что это такое. Маленький домик, 15 кв.м. (мимоходом замечу: в детстве мы вшестером жили на 17 кв. м.), и 4 сотки земли. Догадайтесь, у кого купил. У Фриды Кондратьевны. Немка с русской фамилией, по мужу. Она, центр активности семей двух русских братьев, один из которых её муж. Они построили рядом три одинаковые дачи, одинаковые домики и одинаковые участки. Одна из дачек предназначалась для сына Фриды Кондратьевны. Он отказался ею заниматься, и дачку продали мне. Семья Фриды Кондратьевны была удивительной. Её русский муж Николай за годы совместной жизни стал немцем больше, чем сама Фрида Кондратьевна. Он выходил утром в 9 часов на свой участок. В перчатках, белой рубашечке, с инструментом: лопатой, граблями или чем-то ещё. В обед, ровно в 13 часов, обедал. Немного отдыхал, тем же парадом выходил после обеда. В 17 часов работу заканчивал, затапливал баньку, мылся и после ужина, ещё более красивый, сидел в садике на лавочке. Фрида Кондратьевна долбила его за эту его немецкость, за этот Ordnung, но поделать ничего не могла. Разительно отличалась наша работа на земле. Мы ползком, на животе с раннего утра и до позднего вечера. Приезжали-то только на субботу и воскресенье, а сделать надо было много. После захода солнца Николай и Фрида приглашали нас помыться в их баньке, что мы и проделывали с большой радостью.

У Фриды Кондратьевны была жива мать. Она постоянно проживала на этой дачке, свободно говорила по-немецки, по-русски с акцентом. Она частенько выходила на лавочку с прялкой, и я частенько беседовал с ней. Прялка была уникальной. Это было деревянное произведение искусства с колесом, ножным приводом, с рисунками на прялке и веретенах. Бабушка утверждала, что эту прялку привезли из Германии ещё первые переселенцы.

Однажды на мою дачку приехали немцы из Берлина, тогда ещё ГДР. Сходили с ними за белыми грибами, они их называли Steinpilz (кажется, так, записываю по памяти, сознательно не гляжу в словарь). Они ходили по нашему огородику и говорили, что почти всё у нас нерационально. Рассказывали про свои Klеingarten – участки в одну сотку, с которых они собирали по четыре урожая. Мы пытались оправдываться, убеждая их, что смысл нашего огородика вовсе не в урожае, а в том, чтобы физически помучиться на природе, на чистом воздухе. Умалчивая, что и нам бы хороший урожай не повредил. Говорили, что это ведь очень хорошо лечит душу, психику. Наверное, после объединения немецких земель Klеingarten исчезли (отметим, что не исчезли, и ими с большим удовольствием продолжают заниматься как многие местные немцы, особенно пенсионеры, так и приехавшие российские немцы.

Нам хотелось встретить немцев очень хорошо, и пришла в голову мысль пригласить на обед соседей. Но все они были на работе. Пришла только бабушка. Она знала, что встретится с немцами из Германии и очень волновалась. В те годы это было почти невероятное событие. Бабушка надела белый платочек и в белом полотенце принесла гостинец к столу. Думаю, вы догадались, что она принесла. Это было сало, засоленное ею лично. Свинью они вырастили сами. Это был немецкий продукт, вкусный, вероятно с немецкими секретами приготовления. Немцы и бабушка поговорили по-немецки. Берлинцы определили, что у неё баварский говорок. Бабушка умерла после того, как заболела от укуса энцефалитного клеща на даче.

И совсем уж недалекие события продолжают эту цепочку моих отношений с немцами. Поехали мы как-то на курорт в Чехию. Курорт Мареанские Лазне. Однажды в сауну одного бассейна, где я частенько расслаблялся, зашла компания голых людей. В сауне много народу из разных европейских стран. Зашедшие, немного погревшись, на чистейшем русском языке стали объяснять, что в Германии повсеместно принято в сауны ходить в голом виде. Я засомневался в этом, но спорить не стал. Это европейская толерантность, нам и сегодня не очень привычная. Разговорились. Это были немцы, лет 20 назад переехавшие в Германию из Омской области. В Германии они фермеры.

А в январе этого, 2016, года на конференции в МГУ встречаюсь с немцами из Берлинского технического университета. С одним из них мы учились в МГУ на одной кафедре, но в разное время. Мир тесен, а земля круглая.

Утро, уже заканчиваю эту заметку и вдруг подумал: сейчас я пойду на работу в свой университет. А ведь это Гумбольдтский тип университета. Вспомнил Михайло Ломоносова, который боролся в Российской академии с немецкими академиками. А ведь они были основной массой учёных этой академии. Других-то в России тогда не было, а ведь это они учили русских студентов, будущих учёных. И сам Михаил Васильевич сначала учился в Германии. Да, вырастая, дети частенько игнорируют родителей. Но и позже частенько сожалеют об этом. («Борьба Ломоносова с немецкими академиками» была, в особенности после Второй мировой войны, в угоду пропаганды слишком преувеличена. Автор статьи правильно пишет, что немецкие академики были тогда основной массой учёных Российской академии и Ломоносов, как это и сегодня происходит в любых других университетах и академиях, с кем-то и боролся, а с кем-то и дружил. Российский журналист Савелий Кашницкий в своей статье «Холмогорский самородок. Русскому гению М. В. Ломоносову 300 лет» пишет: «Как все классики, Ломоносов забронзовел в хрестоматийном величии, и за иконой едва виден живой человек. Все слышали, как он, подобно Иисусу, изгонявшему торгующих из храма, чихвостил немцев, бывших в абсолютном большинстве в Петербургской академии наук, и отстаивал право русских учёных заниматься наукой в своей стране. Меньше известно, что дело тут вовсе не в немцах и русских, а в петушином характере Михайлы Васильевича, ближайшим другом которого, кстати, был немец Рихман (убитый молнией), а доносы начальству он писал в равной степени и на русских коллег.

Трудно сказать, чего тут было больше – борьбы за чистоту науки или проявлений буйного нрава. Во всяком случае, однажды за мордобой, учинённый в пьяном виде в академии, Ломоносов семь месяцев отсидел в кутузке». Заканчиваю. Всего лишь семья одного русского крестьянина, а как её жизнь оказалась переплетённой с судьбами немцев! А другие судьбы россиян и немцев? Ведь и они переплетены тысячами нитей.

Это Промысел Божий, это больше, чем родственная связь. Судьбы немцев и русских не разорвать до скончания века, как не хотелось бы этого кому-то. А в широком смысле речь идёт о судьбах Европы и России. И если мы понимаем эту неизбежность, то можем действовать соответствующим образом.

Кутрунов Владимир Николаевич,
Доктор физико-математических наук, профессор,
заведующий кафедрой алгебры и математической логики
Тюменского государственного университета

Министр предлагает штрафы за пьяное вождение электроскутера
Канцлер Германии призвала защитить демократию от радикализма
ZEITUNG «AUSSIEDLERBOTE»
Использование любых материалов, размещённых на сайте, разрешается при условии ссылки на наш сайт. При копировании материалов для интернет-изданий – обязательна прямая открытая для поисковых систем гиперссылка. Ссылка должна быть размещена в независимости от полного либо частичного использования материалов. Гиперссылка (для интернет- изданий) – должна быть размещена в подзаголовке или в первом абзаце материала. Ответственность за достоверность фактов, цитат, имён собственных и другой информации несут авторы публикаций, а рекламной информации – рекламодатели. Редакция может не разделять мнение авторов. Рукописи и электронные материалы не рецензируются и не возвращаются. Редакция оставляет за собой право редактировать материалы. При использовании наших материалов – ссылка на газету обязательна.