Развитие жилища немцев в Сибири

Массовые переселения людей, взаимные культурные влияния, контакты, широкая диффузия отдельных элементов и комплексов культуры в той или иной форме имели место во все эпохи существования человечества. Так, славяно-немецкие культурные контакты своими корнями уходят в далекое прошлое. Еще в XV – XII вв. до новой эры, согласно теории академика Б.А. Рыбакова, славяне заселяли восточные земли современной Германии. Одинаковые социально-исторические условия расселения и постоянное соседство и общение выработали в культуре древних славян и германцев много аналогичных черт. Это касалось, прежде всего, характера хозяйства (скотоводство, переложное земледелие с применением металлических орудий). Общие черты находим в религии с ее многобожием, в фольклоре, в мифологических и героических песнях древних германцев. В характере германского фольклора можно видеть перекличку с древнерусским былинным эпосом. В источниках мы встречаем упоминания и о певцах-сказителях у германцев, напоминавших таких сказителей у славян, как полулегендарный Боян. Находились и следы материальной культуры славян и германцев, свидетельствующие о их определенной близости. У тех и других основной хозяйственной единицей была кровнородственная община.

В эпоху волнообразного переселения народов вандальские группы восточногерманских племен в IV в. н.э. двинулись на запад, а на опустевших территориях стали селиться шедшие с востока славянские племена. Однако в X – XI вв. наметилось обратное движение немецкого этноса на восток. При этом военно-политическая экспансия германских феодалов сочеталась с массовой немецкой крестьянской колонизацией. Постепенно эти сложные процессы привели к ассимиляции подавляющей части славян, которые вливались в состав немецкого этноса. Процессы эти протекали в разных частях Германии и полностью не завершены до сих пор. Долее всех славянское население со своим языком и обычаями удерживалось до конца XVII в. в юго-западной части герцогства Мекленбург и до первой половины XVIII в. в Нижней Саксонии, где на протяжении нескольких веков наряду с ассимиляцией местного славянского населения происходили мощные миграции, начиная с Тридцатилетней войны 1618–1648 гг. Из этих районов наряду с другими эмиграционное колонизационное движение направлялось и в государства восточной Европы, в том числе и в Россию, поэтому в культуре немцев-колонистов сохранились некоторые следы славянского культурного наследия, которое они принесли со своей первоначальной родины.

Факт славянского воздействия на немецкую культуру подтвердили материалы, собранные в рамках комплексной программы «Germania Slavica» Научного центра по изучению истории и культуры Восточно-Центральной Европы в Лейпциге. Следы славянского влияния изучались в районах, разделяемых Эльбой: Ябельхайде (Передняя Померания) и Вендланде (Нижняя Саксония). Речь идет об изучении процесса этнической трансформации, в ходе которого постоянное население, славянское по происхождению, сменило свою этническую ориентацию, превратившись из славян в немцев. Эта проблематика имеет прямое отношение и к исследованию вопроса межкультурного взаимодействия в Сибири русских (самого многочисленного этноса в регионе) и немцев, в культуре которых присутствует славянский культурный субстрат.

Наглядным примером взаимопроникновения культур является сравнение двух типов жилища у русских и немцев, которые, переселяясь в Сибирь, приносили сюда строительные традиции тех мест, откуда они пришли и были родом. Еще до переселения в Сибирь материал и способ постройки в различных районах немецкого поселения обнаруживали значительные различия, связанные с местными влияниями. Так, в Ленинградской области колонистский дом напоминал северно-русское крестьянское жилище, образующее бревенчатый сруб, с характерной деревянной резьбой, балкончиком перед чердачным окном. В немецких домах на Украине и в волжских колониях нередко перед входной дверью имелось крылечко, поддерживаемое двумя колонками. С постепенными изменениями хозяйственно-бытового уклада и образа жизни в Сибири происходила дальнейшая медленная трансформация жилища, которое приспосабливалось к этим изменениям.

Немецкое жилище претерпело изменение уже при переселении немцев из Германии в Россию в XVIII в. На это повлиял как характер местности, так и скудость традиционного материала для крестьянских домов (камня и леса в южных степях). На родине колонистов, в средней и южной Германии, типичной местной формой являлось «кучевое село», в котором крестьянские дома и дворы расположены в беспорядке. Круглые деревни (их планировка ориентирована на центральную доминанту – дерево, пруд), которые и сегодня типичны для некоторых районов Германии, воспринимаются как проявление славянского культурного наследия. В настоящее время в деревнях преобладают сооружения типа фахверк (деревянная несущая конструкция, проложенная соломой, смешанной либо с глиной, либо кирпичами). Такие старинные дома сохраняются, но с модернизацией интерьера заменяются домами обычной кирпичной кладки. Еще до конца XIX в. отдельные части конструкции дома именовались по-славянски. Крыши традиционных жилищ и хозяйственных построек чаще всего крыты черепицей, но нередко с этой целью продолжают употреблять тростник, что считается продолжением древней славянской строительной практики. Сооружения типа фахверк в Сибири отсутствуют.

Таким образом, в развитии жилища немцев в России велика роль славянского культурного субстрата. Но постепенно явления, фиксировавшиеся в качестве славянских по происхождению, отмирают.

Значительную роль сыграли инструкции царских чиновников в России, предписывающих колонистам определенную планировку сел, расстановку домов. Поэтому вместо типичной для Западной Германии кучевой формы поселений появилась линейная, типичная для немецких деревень России. Несмотря на регламентацию, сохраняются определенные специфические черты, которые можно объяснить лишь традицией. Первые дома немцев-колонистов в Сибири были построены из пластов земли. Эти дома были теплыми даже в условиях Сибири. Сохранение в течение длительного времени практики строительства земляных жилищ обусловлено, по-видимому, отсутствием других строительных материалов, а именно леса в необходимом количестве и глины для изготовления саманных кирпичей.

В первый год освоения семейного надела в Сибири не все новоселы имели свой дом. Характерная черта обычаев в строительстве – коллективный труд, вознаграждением за который служило угощение и взаимная помощь строителей. Обыкновенно одна-две семьи возводили общее жилище. После завершения работ другой хозяин приглашал односельчан на строительство. Этот обычай имел повсеместное распространение у немцев Сибири и устойчиво сохранялся до 60-х гг. XX в. Коллективные работы в крестьянской среде носили характер взаимной услуги. Обычаи совместной работы у русских носили название «помочи». В этих действиях, направленных на проявление помощи, наиболее открыто проявлялись добрососедские взаимоотношения.

В Сибири немцы, сочетая национальные традиции с локальными заимствованиями, выработали свой собственный тип дома, не схожий ни с жилым домом германского крестьянина, ни с русской избой. В постройках немецких колонистов можно видеть такие национальные особенности, как расположение дома по отношению к улице и его планировка, объединение всех помещений под одной крышей (в отличие от построек крестьянина-сибиряка), отсутствие типичной русской печи, своеобразная конструкция крыши, окраска потолка, конструкция и окраска пола, печей, наличие особых коптилен.

В то же самое время в Сибири способ постройки и ее форма в различных районах немецкого поселения обнаруживали значительные различия, связанные с местным влиянием. Так, печи с росписью распространены во многих немецких селах, но встречаются уже не часто, так как для росписи требуется много времени. В новых домах немцев печи различного типа нередко объединяются вместе. В доме кроме традиционной «немецкой» печи имеется печь для выпечки хлеба, в шестке которой расположена небольшая плита. В некоторых домах стенообразная немецкая печь с жаровыми нишами объединена в одно целое с хлебной печью и плитой, что придает ей внешнее сходство с русской печью, однако без характерного сводчатого устья, с иным расположением дымоходов и самой печи в доме. У Эммы и Роберта Рунц (Нижняя Буланка, Красноярский край) была обнаружена сложная многофункциональная печь старинной кладки. На кухне, как обычно, расположена плита, а с другой стороны печи (в комнате) – не только типичная русская печь, но и небольшое овальное отверстие. В то время, когда не было электричества, в таких отверстиях жгли лучину и долгими зимними вечерами ткали, пряли, вязали и шили при свете лучин. Конструкция новой печи – пример взаимодействия двух культур. Являясь носителями «материнской» культуры, в процессе адаптации к конкретным формам существования немцы сохраняют черты прежней жизни в особенностях жилища. С другой стороны, некоторые переселенцы, например, волынские немцы, имели отдельно стоящие постройки. В некоторых районах в домах колонистов постепенно нарушается последовательность расположения всех строений в один ряд, например, коровник и сенник могут располагаться отдельно от дома, как у русских, что на первых порах является скорее исключением, чем правилом.

Характерными для немецких сел Сибири в степной зоне в доколхозный период были два типа домов: глинобитный и саманный четырехкомнатный. Глинобитные дома – это фронтонные дома, широко распространенные в Германии. В первые годы поселения в России их складывали из дерновых плит с линейным расположением помещений, располагая узким фронтоном к улице. Глинобитные дома в некоторых местах со временем стали строить не поперек, а вдоль улицы под влиянием климатических условий. Оказалось, что в условиях Сибири в степи фронтонные дома более подвержены снежным заносам, чем дома, расположенные вдоль ветра, и колонисты были вынуждены «поворачивать» свои дома. С ростом благосостояния колонистов эти примитивные жилища заменялись на «крестовые» дома.

Саманный четырехкомнатный дом – типичная постройка богатого немца-колониста. Здесь помещения расположены уже не последовательно, что типично для немецкой застройки, а крестом, вокруг одной главной печи с очагом. Крестообразное расположение помещений, типичное для кулацких домов начала XX в. и для большинства современных построек немцев-колонистов, распространилось, по-видимому, под влиянием «крестовых» домов русских переселенцев, которые представляли собой помещение, разделенное внутри крестообразно двумя капитальными стенами. В некоторых саманных домах пристраивается небольшое крыльцо, которое является важным элементом дома русского переселенца. До революции пол в жилой комнате такого дома был деревянным, а в остальных – земляным; в настоящее время деревянные полы настелены во всех комнатах.

К домостроению часто привлекались мастера из старожилов, кроме того, немцы-переселенцы часто покупали уже возведенный дом. В результате форма, внешний вид и внутренняя планировка большинства жилищ мало чем отличались от построек сибирских старожилов. Иногда дома перевозили из других деревень, разбирали по бревнам, а затем вновь собирали на выбранном месте. В некоторых местах поселения, например в сельских районах Верхнего Приобья, было достаточно дерева, поэтому хозяева могли строить сами. Здесь стены делали бревенчатыми. Их возводили из сосны или березы. Фундамент делали из толстых бревен, а в тех местах, где были выходы горных пород или каменистые берега рек, – из камня. Для дробления камня использовали способ, известный местным старожилам. Под камнями разжигали огонь, нагревали их. А затем поливали их водой из реки, чтобы камни раскололись от перепада температур. Крыши в зависимости от достатка крыли тесом, соломой, иногда насыпали землю. Входные двери в доме открывались наружу, они могли быть сплошными или створчатыми, украшались, на русский манер, наличниками.

Некоторым переселенцам в Сибири, например меннонитам из Украины, предоставлялось типовое жилье. На Украине не были известны бани, и мылись, следовательно, на кухне или на улице. В настоящее время в дворах-усадьбах меннонитов бани являются необходимой хозяйственной постройкой.

При вселении в новый дом соблюдали ритуальные правила. Вначале вносили стол, хлеб и соль. Новоселье устраивали лишь хозяева с достатком, обычно в этот день подавали водку, много браги. Считалось, как и у русских, неприличным здороваться через порог. Чтобы уберечь домочадцев от сглаза, немцы, так же как русские сибиряки, под порог дома и стайки прибивали подкову.

На своеобразие постройки влияло и появление смешанных семейных (немецко-русских и других) браков. Среди жилых построек встречались однокамерные (одно жилое помещение – изба, хата), двухчастные (изба, хата – сени, прихожая), двухкамерные (два жилых помещения, примыкающих друг к другу, – пятистенок без сеней), трехчастные (два жилых помещения и сени – пятистенок с сенями (прихожей), многокамерные (три и более жилых помещений и сени – крестовик) и другие сложные формы. Наибольшее распространение получили пятистенки с сенями. В семьях, где русский язык был принят в качестве внутрисемейного, для комнат дома применялись названия, типичные для данного села. Так, в немецко-русских семьях комната с печью называлась избой, прихожкой, хатой, парадная комната без печи или с голландской печью («галанкой») – горницей, комнатой. Справа от входа в домах располагалась большая глинобитая печь с плитой. Кое-кто складывал кирпичную печь. Особое внимание уделялось первому затапливанию, когда, оценивая работу мастера, проверяли тягу.

У немцев стойко сохраняется традиционное отношение к своему дому не только как к жилищу, но и как к символу престижности, культурной и духовной ценности. У русского сибиряка дом тоже – коренное понятие крестьянского сознания. Сегодня в немецких селениях Сибири, как у русских, часто проводятся соревнования на «лучший дом», «лучшее подворье». Азовский немецкий район (в котором дома построены по образцу европейских) и сегодня заметно отличается от близлежащих внешним видом и внутренним устройством, аккуратным и продуманным разделением площадей, земли и зданий, подметенными улицами, палисадниками, цветами.

Сейчас у немцев Сибири сохранились дома русского, «крестового» типа, фронтонные дома. Печь «голландского» (называлась у русских переселенцев «галанка», «механка», «теремок») типа чаще всего находится в центре дома, обогревая сразу несколько комнат. В современных постройках сохранились некоторые традиционные черты жилища немцев-колонистов: украшение домов зубчатой резьбой по всему периметру под крышей, украшение фасадов зданий и заборов – нарисованные цветы и птицы (чаще лебеди); планировка, окраска и конструкция отдельных элементов (двери, запоры), особенности построек, такие как котлы, отдельные коптильные печи. Обязательное объединение всех построек у немцев под одной крышей сейчас не соблюдается, как и у русских. Хозяйственный и чистый дворы могут находиться на некотором расстоянии от дома. Типичный элемент усадьбы немцев и русских – летняя кухня – располагается отдельно параллельно дому. Обязательный элемент жилища в Сибири – баня. На процессы в сфере материальной культуры наибольшее влияние оказывают процессы урбанизации и стандартизации. С начала 1960-х гг. в связи с широким строительством в сельской местности более благоустроенных домов по типовым проектам различия между жилищами немцев и инонациональных соседей начинают стираться. Внутренняя планировка сельских домов подверглась значительным изменениям. Тенденция нивелировки жизни в деревне с приближением ее к городским стандартам проявляется в перепланировке интерьера традиционного жилого дома. Теперь в домах, как правило, две-три комнаты, кухня, в которую подведен водопровод, теплый туалет. У всех есть водяное отопление. Стены теперь редко белят известью. Большинство предпочитают оклеивать их обоями.

Таким образом, при строительстве жилища в Сибири немцы, с одной стороны, пытались выработать свой собственный тип дома с сохранением собственных национальных традиций; с другой стороны, на развитие жилища оказали влияние местные природные условия, взаимодействие и взаимопроникновение двух культур, подъем материальной культуры, что привело к постепенному нивелированию культуры жилища. Современное жилище – сложное переплетение элементов традиционной культуры с новыми явлениями. Меняющиеся условия жизни влекут исчезновение некоторых элементов традиционной культуры, сохранение и развитие других. Сохраняя свои традиции в домостроении, немцы одновременно приобретали дополнительные рациональные навыки, умения, знания, помогавшие адаптироваться в новых условиях.

Сурай Валентина Николаевна
Foto: https://pixabay.com

Завод, построенный на костях…

28 августа – скорбная дата в истории российских немцев, в этот день 76 лет назад началось принудительное переселение потомков колонистов в Среднюю Азию, Сибирь и Казахстан. Уже в начале 1942 года из них была сформирована так называемая трудармия. Сначала на тяжелые физические работы отправляли мужчин с 17 до 50 лет, позже трудармейцами вынуждены были стать и женщины в возрасте от 16 до 45 лет. Не брали на работы лишь беременных и тех женщин, у кого были дети младше трёх лет. Одним из крупнейших промышленных объектов, построенных, как говорится, на костях российских немцев, стал Челябинский металлургический комбинат. В его сооружении было задействовано более 30 тыс. трудармейцев.

Условия на строительстве мало отличались от ГУЛАГовских: бараки, нары, скудное питание, заборы с колючей проволокой и вышками. К тому же трудармейцы даже за небольшие проступки могли оказаться в том же ГУЛАГе или приговаривались к расстрелу. Так, только в 1942 году на строительстве металлургического комбината расстреляли 309 немцев. Кроме того, сотни людей умирали от различных заболеваний и изнурительной работы.

Первым трудармейцам не предоставляли какого-либо жилья, даже бараков. Они прибывали на место строительства зимой и были вынуждены собственноручно рыть землянки.

Но, несмотря на все лишения и нечеловеческие условия содержания, болезни и скудное питание, поволжские немцы работали усердно и не раз перевыполняли план, а в 1945 году «Челябметаллургстрой» признали лучшей стройкой НКВД. Например, сохранились архивные записи о кузнецах братьях Шмидт, которые перевыполнили норму в 6,6 раза, переработав 1,6 тыс. килограммов металла и отковав 200 кувалд за смену.

Многие трудармейцы были хорошо образованы. Во время строительства они работали наравне со всеми, выполняя тяжёлую физическую работу. Но позже был взят во внимание опыт и образование немцев, многих из них назначали на руководящие должности.

Но, когда трудармия была в 1947 году расформирована, немцев не освободили – они стали спецпоселенцами и не могли беспрепятственно перемещаться по стране. Только через девять лет бывшие трудармейцы сравнялись в правах с другими гражданами СССР.

Имена российских немцев, работавших на строительстве Челябинского металлургического комбината, не ушли в небытие. Сотрудники объединенного государственного архива Челябинской области собрали краткие биографические данные о них и фото в «Книгу памяти трудармейцев треста «Челябметаллургстрой». Там записаны ведомости о более чем 37 тыс. строителей комбината.

Алла Треус
Foto: Yakov Oskanov / shutterstock.com

М.В. Танский о пребывании русских в Германии в начале Первой мировой войны

Более ста лет отделяет нас от начала Первой мировой войны, накоплен значительный опыт ее изучения, сформировался обширный комплекс разнообразных исторических источников, отражающих это важнейшее событие мировой истории начала 20-го столетия. В то же время еще невостребованные историками документы, хранящиеся в региональных архивах, могут дополнить наши представления о ней.

Документ, предлагаемый вниманию читателя, – «Впечатления о путешествии по Европе в 1911-1914 гг. (Путевые заметки, изложенные в 8 записных книжках)», хранится в фонде 1778 семьи М.В. и Е.А. Танских Государственного архива Республики Бурятия. Несмотря на авторский подзаголовок, записных книжек семь (8-я – коллекция афоризмов) в виде блокнотов размером 10 на 15 см, 488 страниц которых исписаны бисерным почерком. Мы обратимся к двум из них. Первая записная книжка «От Берлина до Верхнеудинска» (48 л.) охватывает события с 25 августа по середину сентября 1914 г., вторая – «В немецком плену в 1914 году» – с 23 июня по 25 августа (к сожалению, хронология документа нарушена при обработке материала). Интерес, на наш взгляд, эти записи представляют и тем, что это воспоминания очевидца событий, написанные по истечении небольшого срока, когда испытанные переживания «улеглись» и появилась возможность описать произошедшее относительно объективно, и тем, что написаны они в разгар войны, когда пришло осознание ее масштабов и значимости. Не менее важен и тот факт, что автор воспоминаний уже умудренный опытом человек, имевший два высших образования (!), известный в Верхнеудинске врач и общественный деятель, потомок Н.В. Гоголя по отцовской линии. Обладая даром художественного слова (об этом свидетельствуют документы фонда), М.В. Танский не только оставил точное и конкретное описание реальных событий, быт российских подданных в Берлине, но, тонко подметив тончайшие нюансы окружающей действительности, создал образы столиц двух враждующих держав, передал «настроение» этих городов.

Маршрут второго европейского путешествия супругов Танских охватил Англию, Францию, Швецию, Норвегию, Швейцарию. Возвращение на родину, которому суждено было сбыться лишь спустя полтора месяца, планировалось через Штральзунд – Рюген. Сообщение о том, «что отношения России и Германии натянутые настолько, что вот-вот начнется война», путешественники получили в швейцарском Берне. «Физиономия города, пишет М.В. Танский, резко изменилась: куда девалось прежнее спокойствие, беспечность?… вокзальные платформы загромождены багажом, места в вагонах берутся с боя, и билеты продаются только до швейцарской границы», курс рубля резко упал, затем прекратились обменные операции, золото и серебро исчезло из обихода. Единственным удобным и быстрым путем возвращения домой был путь через Берлин.

23 июля Танские прибыли в Берлин. Это был второй приезд в столицу Германии (сначала в 1911 г.), но как разительно отличались эти два пребывания. В 1914 г. нахождение в городе омрачалось тревогой, а «самым насущным вопросом … являлся вопрос о … выезде из Берлина. …Для этого необходимо было направиться в Испанское посольство, под покровительство которого были отданы русские». На самом деле оказалось, что «посольство только визирует паспорт (ставит на нем свой штемпель и этим как бы берет официально под свою защиту)». В последующем «заботы о русских подданных были возложены по договоренности на датское посольство в Берлине», оно решало вопросы о возвращении их на родину, но для этого требовалось время. Жизнь русских в Берлине осложнялась тем, что «немцы в первые дни войны буквально все болели шпиономанией», поскольку «само правительство внушило народу, что Берлин полон шпионов и призывало толпу следить за всеми иностранными подданными. Кайзер чуть ли не ежедневно обращался к народу со своими воззваниями, которые в форме афиш большого формата с неизменною надписью … “К моему дорогому народу” с государственным одноглавым с распростертыми крыльями орлом, с подписью «Вильгельм» расклеивались на всех перекрестках. В результате такого патриотического сыска немцы тащили в участок не только чужих, но и своих… Даже самые элегантные дамы сыском не стеснялись; в то же время все проявляли крайне грубое отношение». И наши герои на следующий же день своего пребывания в городе стали жертвами такой политики. Инцидент разрешился благополучно, но супруги еще долго находились под впечатлением шума большой, «угрожающей», «обозленной толпы, способной на всякие эксцессы», «ругань и нелестные эпитеты» вслед. Когда шпиономания достигла угрожающих размеров, кайзер обратился к подданным с новым воззванием, напоминая, что «большинство русских в Берлине – больные с курортов, что немцы ведут войну не с мирными гражданами, а на полях сражений … После таких воззваний, а главным образом и потому, что миновали первые, особенно острые, дни войны, отношение немцев стало ровнее, покойнее, можно уже было более свободно ходить по улицам, ездить в трамваях, по железной дороге – никто не трогал, нужно было только избегать говорить по-русски».

Постепенно Танские привыкли к сложившемуся положению, поселились на Auguststrasse, расположенной вдалеке от центра Берлина, и вернулись к традиционному, выработанному годами ритму повседневной жизни в Верхнеудинске (утренний кофе, обед «в час дня, а затем в большинстве случаев я оставался один и предавался чтению всяких случайных книжонок… Часов в 5-6 вечера пили чай, затем довольно часто засаживались играть в тетку… В 10-11 часов ужинали и день заканчивался. Одним из постоянных развлечений в особенности во время усиливавшейся тоски было раскладывание какого-нибудь немудреного пасьянса …»). Ни мебель («комната наша окнами выходила на улицу, уютная, просторная с хорошей мебелью, такой работы и отделки, какой в России можно найти только у лучших мастеров – диван, письменный стол, шкафчик, умывальный столик, гардероб, две кровати»), ни продуктовый набор («мясо для супа или 2 котлетки, бутылка молока, картофель, квашеная капуста, хлеб, коренья, крупа, масло, фрукты для компота, селедка, яйца») не отличались от домашних. Жизнь «в немецком плену» была скромной («жили экономно на 2 марки (обмен вышел марка 1 рубль 30 коп.) – не знали, сколько времени придется здесь пробыть») и «протекала в большом однообразии, с раннего утра до поздней ночи, окрашенная гнетом пленения и тоскою по родине». Можно с уверенностью говорить о том, что так протекало пребывание в Берлине первых месяцев войны многих средней руки путешественников.

Несмотря на тяжесть и неопределенность ситуации, М.В. Танский не потерял чуткого взгляда, остроты восприятия, фиксируя особенности жизни Берлина с первых дней войны. С уважением отмечает Михаил Владимирович любовь немцев к чистоте, в том числе и города: «внешний вид улицы, как и вообще всех берлинских улиц, был опрятный, красивый. Асфальтовые мостовые, хорошее по ночам освещение», особое удивление вызывало то, что «улица при помощи особо устроенных автомобилей смывалась и вычищалась щетками». Традиционный уклад небольшой улочки с началом войны не изменился: «Жизнь на нашей улице начиналась рано. … появлялся фургон с молоком, хлебом, углем,.. затем хозяйки…, ученики с сумочками, направлявшиеся в школы,.. торговцы зеленью, овощами, фруктами… С часу дня на улице появлялись ребятишки всех возрастов и улица наполнялась шумом и гамом… Самая любимая забава у детей бегать на роликах…, так же как и у нас играют в классы, чертя по мостовым мелом, в пятнашки и проч. Вечером улица хорошо освещалась… появлялись взрослые спортсмены на роликах, которые проделывали сложные фигуры. Затем движение понемногу ослабевало и улица затихала».

Отдаленность улицы способствовала тому, что здесь образовалась «маленькая русская колония», с течением времени изменилось отношение к русским: «Обращались с нами вежливо, были дружелюбны», «В общем-то, хозяева наши относились к нам хорошо… Нередко проглядывалось даже сочувствие к нашему тяжелому положению, и мы за доброе отношение были признательны и благодарны». Наблюдая за «хозяевами» Танский подмечает глубокую привязанность их друг к другу и наивные знаки внимания, проявлявшиеся «с какой-то трогательной детскою наивностью и простоватостью». Такой же наивной простоватостью было пронизано и отношение к императорской чете: мужчины «боготворили» кайзера, женщины преклонялись перед императрицей, ездили к дворцу, чтобы «увидеть проезд императрицы и думать потом, что именно ей императрица махнула платочком и подарила улыбку».

Сам город не стал объектом исследования, слишком узким было пространство русских «пленников». Но в рамках возможного Танский сумел подметить различные проявления жизни Берлина, который «с началом войны оказался в трагикомическом положении. Пришлось сразу из патриотических побуждений перекрашивать, замазывать… массу вывесок, так как Германия оказалась в войне с пятью государствами. Не переделывать же было нельзя хотя бы из чувства самосохранения: так гостиницу “Харьков” толпа разрушила». Неприятно поразил вид здания английского посольства: «в окнах не было ни одного целого стекла… посольство толпа разгромила», как только немцы узнали об объявлении Англией войны Германии. Удивление путешественника вызвал факт того, что «для большинства немцев объявление войны Англией было большой неожиданностью». Здание русского посольства погрому не подвергалось, но от него «тоскою веяло… как от покойника, среди живых… оно выглядело мертвецом».

В условиях информационного голода россияне жили «самыми разнообразными слухами,… которые фабриковались по разным пансионам и отелям», и историями, которые порой превращались в своеобразные мифологические рассказы о страданиях, испытанных по пути в Берлин. Эпицентром слухов было посольство, здесь же завязывались знакомства, с некоторыми соотечественниками Танские будут долго переписываться, вспоминая эти дни. Нужно отдать должное здравому смыслу автора воспоминаний, критическому восприятию подобных сообщений: «Если даже верить на половину всем рассказам, то и тогда немцы проявили много грубости… почти никто без неприятностей не доехал до Берлина, счастливое исключение, по видимому, представляли только мы одни». То же было и с противоборствующей стороной – информационная война всегда была одним из эффективных средств мобилизации нации: «…все немцы были уверены, что войну начала Россия, что Германии ничего больше не оставалось, как только защищаться. Россия первая начала мобилизацию, Вильгельм войны не хотел и предложил России мобилизацию прекратить и после того, как Россия этого не сделала, Германия подняла брошенную ей перчатку и объявила войну». Созданию мифа о войне способствовала пресса: «газетчики,… выкрикивали название газет с сенсационными новостями с театра военных действий, сводившимися всегда к одной версии «большая победа», иногда вызывая раздражение немцев против русских, «газетные листки приносили… тенденциозные вести о зверствах казаков и проч. … писали, что русские совершенно разбиты, что взяты в плен 10 000, потом 40 000 и кончили цифрой 90 000». Когда немцы «широкою волною влились во Францию и война эта почти докатилась до Парижа», каждый «газетный выпуск в Берлине нес извещение в таком виде: 20 часов до Парижа, 18 часов, 12 часов и, кажется, последние вести были – 5 часов до Парижа». Из немецких газет Танские получали «вести с родины еще менее радостные, еще более печальные. В Петрограде революция, в Варшаве – тоже поляки восстали, уничтожили русские войска, русские власти свернуты. В Одессе тоже революция, флот черноморский разгромлен». И если они «к таким сообщениям… относились подозрительно, но тем не менее они оставляли большой осадок в душе», то немцы верили им безоговорочно. Более всего «душевный гнет… увеличивался от ликования немцев с самых первых дней войны. Сначала шумные овации, восторженные проводы войск на войну, затем вскоре же празднование победы», «сплошные манифестации, собирались тысячные толпы, показывались трофеи побед». Берлин принял праздничный вид, «разукрасился флагами» и в таком виде остался до конца пребывания Танских.

Наконец, к концу августа 1914 г. «слухи о вывозе русских из Берлина начали принимать более реальную форму»: «Утро 25 августа 1914 года навсегда останется памятным: после пятинедельного немецкого пленения мы покидали Берлин».

Сколь описание жизни в Берлине бессобытийно, столь стремительно разворачивается действие после: «В положенный час и минуты дверцы вагона быстро захлопнулись, поезд сорвался и полетел над улицами Берлина, унося нас на родину… Радостное чувство охватило всех.… А поезд уже бешено мчался… навстречу нам бежали поля, усадьбы, маленькие городки. Войны нигде не замечалось, воинских поездов не встречали; путь был свободный и, так как поезд был скорый, то мы безостановочно мчались к Штральзунду». Это не просто стремительность передвижения в пространстве, переданная вербально (выделенные нами слова), это ощущение вновь приобретенной свободы – слово, которое часто употребляется на первых страницах этой записной книжки. Это и свободный путь, и свободное или открытое море. Дальше была паромная переправа на остров Рюген, затем небольшой приморский городок Засниц, где «пароход, окрашенный в темный цвет, на корме которого развивался шведский флаг, дымил всеми своими трубами», «вскоре впереди во мраке ночи заблистали… огни Треллеборга» и, наконец, «Гефле,… где надлежало пересесть на пароход, чтобы переплыть в Финляндию и высадиться в Раумo6».

«Встретили нас шведы радушно… Наступивший день и то сердечное отношение и даже больше – овации, которые мы встречали на своем пути со стороны шведов, стряхнули угнетенное настроение и оживили. Не только в городах, в местечках, на станциях поезд наш встречали и провожали толпы народа, но и на полях, на дорогах, всюду, всюду посылали нам приветствия, махая платками, шляпами. Шведы в этом отношении исключительный и, вероятно, единственный народ в мире. Еще в прежний путь, когда мы плыли от Стокгольма к Гетеборгу по Гете-каналу, они изумляли нас своей приветливостью».

Здесь в Евле пути супругов разошлись: мужчинам из-за опасностей военного времени был предложен путь через Торнио, а дамы могли безбоязненно плыть морем.

Если на юге страны русских встречали восторженно, то «на севере страны – уже никто не махал платками и шляпами. Бросалось в глаза то обстоятельство, что чем ближе мы подъезжали к России, тем больше встречали войск… на небольших станциях всюду солдаты и офицеры… Швеция значительную часть… войск двинула на границы России, хотя казалось странным и не-вероятным, чтобы в… болотах могла проходить война. Но шведы издавна были запуганы немцами, что Россия стремиться к свободному морю и может отхватить для этого север Швеции, и эта идея глубоко запала в народ и долгое время поддерживала недружественное отношение шведов к русским».

И вот, наконец, супруги прибыли в столицу. Петербург, который в «прежний путь… казался нам очень красивым городом, и мы … несколько раз любовались Невским и делились своими впечатлениями», теперь «поразил … своею мертвенностью, … и главное, темнотою (обратим внимание на идентичность описания русского посольства в Берлине и Петербурга). Когда выехали на Невский… особенно удивительной показалась его мрачность. После залитых светом берлинских улиц даже таких, как… захолустная Augustrasse, после блестящих асфальтовых мостовых, в которых как в зеркале отражаются фонари, люди, дома, после того большого движения толпы, экипажей и, особенно, автомобилей, что было в Берлине, освещение в Петрограде и весь вид улиц являлось почти жалкими». Это разительное отличие внешнего вида столиц воющих держав отражало «громадную разницу» в переживании войны двумя народами, которую нельзя было не заметить: «Там сплошной праздник, флаги, иллюмиация, шумные манифестации, торжество побед, пьянство, иное здесь сдержанное, сосредоточенное настроение, сознание серьезности переживаемого момента, отсутствие всякой шумихи, полная трезвость вследствие запрета торговли спиртными напитками». Выдержанное отношение к происходящему рождало надежду: «что эта серьезность восторжествует над немецким легкомыслием».

Оставшийся путь до Верхнеудинска прошел без осложнений. Навстречу им «буквально неудержимо лился поток людей… на запад, на театр военных действий, где смерть косила нещадно тысячи людей, поджидала и требовала новых жертв. А жертвы эти шли беспечно: поезда воинские мелькали мимо нас с песнями, часто под гармошку, лица солдат веселые, жизнерадостные, слышны смех, остроты, оживленный говор.… Мы постоянно беседовали с солдатами и уныния в них никакого не замечали… Каждый верил в судьбу свою, думая, что он-то уж непременно вернется домой и, конечно, судьба многих жестоко обманула. Сибирские войска не успели даже отдохнуть от долгой дороги, из вагонов прямо пошли в бой под Варшавою и своим геройством и самоотверженностью спасли Варшаву».

Так закончилось второе заграничное путешествие супругов М.В. и Е.А. Танских. Но события, пережитые ими летом 1914 г., еще будут напоминать о себе перепиской с людьми, с которыми их свела война в Берлине, новостями о судьбе тех из них, кто не смог выехать на родину первыми тремя поездами. Скорее всего, потому что это было самое яркое на впечатления путешествие, переживания уже улеглись (записки написаны в 1915 г.), Михаилу Владимировичу захотелось описать его в своих воспоминаниях, и потому, что слишком различны восприятие и образы столиц воюющих держав, увиденные и прочувственные автором воспоминаний.

Т.В. Паликова
Foto: Free Wind 2014 / shutterstock.com

В Крыму почтили память немцев — жертв депортации

18 августа в Симферополе состоялась минута молчания и возложение цветов к памятнику депортированных народов Крыма, тем самым была почтена память немцев, которые подверглись депортации в годы Второй мировой войны.

Юрий Гемпель, глава немецкой национально-культурной автономии республики, принял участие в траурных мероприятиях, он отметил, что в Крыму чтут память о погибших немцах и соболезнует всем, кто потерял своих близких.

Андреас Маурер, председатель фракции партии «Левые» парламента города Квакенбрюк, который также прибыл на торжественную часть, отметил, что с трепетом ехал на это мероприятие. По его мнению, мероприятие прошло достойно.

Депортация – один из самых жестоких методов влияния на население, которое предпринимало правительство СССР. По некоторым оценкам депортация здесь настигла 10 народов, из которых 7 лишились своей национальной автономии. Немцы стали первыми из них.

18 августа 1941 года прошло первое насильственное переселение в истории СССР. Решение депортировать первыми немцев, было продиктовано тем, что Германия напала на Советский Союз. Стоит заметить, что официально депортация происходила после выхода постановления совета по эвакуации NoСЭ-75 от 15/VIII-41. В этом документе вместо депортации указана эвакуация и не уточняется, какой именно народ надо эвакуировать. Более поздние документы говорят, что речь шла именно о немцах.

Депортация носила массовый характер. В начале 1939 года в Крыму насчитывалось более 51 тысячи немцев. Они составляли около 5% всего населения полуострова. После выхода постановления здесь не осталось никого: 60 000 немцев было перевезено в Орджоникидзевский край, 3 000 − в Ростовскую область, 50 000 − в Казахскую ССР. Позже депортированных перевезли в Сибирь и Северный Кавказ. Здесь их ждали нечеловеческие условия жизни и труда. Немцев заставляли строить заводы и поднимать промышленность. Страна не обеспечивала их ни нормальной пищей, ни одеждой, поэтому смертность была очень высокая.

В 1946 году рабочим разрешили вернуться к своим семьям в места, куда их расселила власть. До 1972 года немцы не имели права сами решать, где им жить.

По результатам переписи населения 2001 года в Крыму жило почти 2800 человек, а после аннексии полуострова Россией их количество сократилось почти вполовину – 1800 человек.

Первые поселения немцев на полуострове появились в конце ХVIII века. Здесь они организовали колонии, которые имели некоторые привилегии. В Биюк-Онларском, Керман-Кемельчинском районах количество немцев достигало 40% от всего населения.

Татьяна Задорожняя
Foto: crimea.gov.ru

Иван Кроневальд и национальное движение советских немцев

История немцев-колонистов на территории современной России берет начало в XVIII в., когда императрица Екатерина II пригласила иностранцев из Европы для заселения и освоения свободных территорий Российского государства. После революции 1917 г. на Волге, в районе компактного проживания немцев, была создана Трудовая немецкая коммуна, а в 1918 г. – автономная республика немцев Поволжья. С началом Великой Отечественной войны вышел ряд указов, направленных на ликвидацию немецких поселений. Советских немцев депортировали в отдаленные районы (Казахстан, Сибирь, Урал) в трудармии и на спецпоселения. С окончанием войны положение немцев не улучшилось, а слово «немец» надолго приобрело негативную коннотацию. Немцы продолжали жить в местах ссылки и не имели права вернуться в родные края.

С 1960-х гг. они начали активно бороться за восстановление автономии на Волге. Одним из активистов зарождающегося национального движения был тагильчанин Иван Иванович Кроневальд. Его считали «патриархом» немецкого движения, одним из его руководителей и основателей, поборником прав советских немцев. Статьи Кроневальда о проблемах и судьбе советских немцев знал едва ли не каждый читатель газеты «Neues Leben», однако о его собственной судьбе до сих пор известно немного. В нашем исследовании речь пойдет о немце, который был, с одной стороны, советским гражданином, коммунистом и ученым, а с другой – активным участником и организатором движения советских немцев. В статье используется метод «крупного плана», предполагающий погружение в индивидуальность исторического персонажа и рассмотрение изучаемой ситуации его глазами. С помощью такого герменевтического погружения можно уловить «философию жизни» персонажа и его восприятие эпохи.

Иван Кроневальд об идентичности советских немцев

Иван Кроневальд родился в 1919 г. в Саратове во время Гражданской войны. Его отец в Первую мировую войну был солдатом российской армии на Кавказском фронте и участвовал в штурме Трапезунда. После февральской революции он был членом солдатского комитета, а демобилизовавшись, привез с собой оружие и в числе других немцев активно боролся за советскую власть на Волге.

Иван был старшим ребенком в семье, его отцу хотелось, чтобы сын получил высшее образование. После окончания школы он стал студентом исторического факультета Саратовского государственного университета, который окончил накануне войны в 1941 г. Он собирался заняться научной работой под руководством академика А. М. Панкратовой, но начавшаяся война не дала осуществиться его планам.

С начала войны он просился на фронт, но остался непризванным. Все это время работал грузчиком на цементном заводе в Вольске. А уже 29 августа 1941 г. сотрудники НКВД поставили всех немцев города на учет. Через день был обнародован Указ Верховного Совета СССР от 28 августа об обвинении советских немцев «в пособничестве врагу» и их высылке в Сибирь и Казахстан.

Под контролем сотрудников НКВД жители Вольска и других немецких городов Поволжья были погружены в «телячьи вагоны» и отправлены на восток страны. Через неделю семья Кроневальд оказалась в Казахстане. Прибывших расселили по колхозам и отправили на уборку урожая. Ивану Ивановичу и его русской жене удалось устроиться учителями в сельскую школу.

В январе он получил повестку в военкомат. Все еще надеясь, что его призовут на фронт, он прошел медкомиссию и получил аттестацию «годен». Уже в вагоне новобранцы обнаружили, что снова едут под конвоем НКВД, а когда поезд повернул от Челябинска на север, поняли, что их везут не на фронт. 17 февраля 1942 г. рано утром на станцию Смычка прибыл первый железнодорожный состав с мобилизованными в трудармию советскими немцами. Как вспоминал Кроневальд, «мы оказались в Тагиллаге НКВД СССР в качестве заключенных без суда и следствия».

В своих воспоминаниях о том времени Кроневальд обращал внимание на два обстоятельства, связанных с отношением к немцам. Во-первых, всех, кто хоть раз замолвил за немцев слово или помог в чем-либо, вызывали в партком, органы НКВД и там объясняли, что они не патриоты своей родины и связаны с врагами. Особенно преследовали тех, кто вступал в брак с немцем или немкой. Для таких движение по служебной и общественной лестнице было закрыто. Во-вторых, что особенно переживали в немецких и смешанных семьях, это отношение со стороны партийных и государственных чиновников к их детям. Детей автоматически ставили на учет в комендатуре НКВД, а по достижении 16 лет они обязаны были отмечаться там как ссыльные поселенцы. Перспективы поступить после окончания школы в техникум или институт были минимальны.

В стройотряде молодых оказалось несколько сотен, в том числе таких, которые еще не окончили школу. Молодежь тянулась к знаниям. Осенью 1943 г. учительница Л. М. Штефан и И. И. Кроневальд создали в начальной школе № 40 среднюю школу рабочей молодежи №14.

День Победы немцы встречали с надеждой на то, что вскоре они вернутся в родные края и продолжат довоенную жизнь. Однако их объявили «вечно ссыльными». Так продолжалось до февраля 1956 г., когда советские немцы впервые после 1941 г. стали получать паспорта и военные билеты наравне с другими гражданами Советского Союза. После войны Кроневальд посвятил себя работе в школе, а с 1955 г. – в Нижнетагильском пединституте. В 1956 г. он получил еще одно высшее образование, окончив немецкое отделение факультета иностранных языков Свердловского пединститута. В 1959 г. Кроневальд вступил в КПСС, что наложило печать на его дальнейшую дея-тельность: «Кроневальда считали при коммунистах “первым” немцем города (Нижнего Тагила. – Т. К.)».

В начале 1960-х гг. он возобновил прерванную более двадцати лет назад научную работу. В сфере его научных интересов была история Германии и советских/российских немцев. Он успешно защитил кандидатскую диссертацию по теме «Многопартийная система в ГДР» [Кириллов, Шапко]. Позднее он наряду с другими авторами приступил к публикации работ, посвященных определению статуса советских немцев.

Большой интерес у него вызвала статья Л. В. Малиновского «Немного истории», опублико-ванная в газете «Нойес Лебен» в 1989 г., в том числе утверждение автора о том, что с 1917 по 1941 г. на территории Автономной советской социалистической республики немцев Поволжья сформировалась социалистическая народность поволжских немцев, которая имела все основания развиться в одну из социалистических наций СССР. Выселение и десятилетие преследования советских немцев, как отметил автор, поставили под вопрос уже не становление нации, а само существование немцев в СССР как национальной общности (Neues Leben, 1989).

Из работ советских этнографов, занимавшихся проблемами советских немцев, внимание Малиновского привлекла статья Т. Д. Филимоновой. Она считала, что немцы в СССР являются национальной группой. Кроме того, она обращала внимание на то, что определенные круги ФРГ, ставя знак равенства между понятиями «национальность» и «нация», заявляют о праве ФРГ представлять «всех немцев» независимо от того, где они проживают. Такой же точки зрения на социальную общность советских немцев придерживался А. Г. Агаев. Он утверждал, что «в условиях социализма нация находит свое окончательное формирование и проявление именно в государственном сплочении территории с населением, говорящим на одном языке».

Немецкий философ А. Козинг считал немцев СССР этносоциальным образованием, обращая внимание на то, что советские немцы генетически относятся к немецкому этникосу, не будучи при этом частью ни немецкой буржуазной нации ФРГ, ни социалистической нации ГДР. По мнению советского этнографа Ю. В. Бромлея, немцы ФРГ и ГДР являются наглядным примером разделения одного этникоса на отдельные этносоциальные организмы. В пределах одно-го этникоса одновременно существуют два исторических типа этносоциальных организмов, при-надлежащих к разным формациямю

О сложной организации немцев Западной Европы и СССР рассуждал и Кроневальд, задаваясь вопросом: «Кто мы, советские немцы?» Он был хорошо знаком с работами Ю. В. Бромлея, В. И. Козлова и вслед за ними считал, что основные признаки нации – общность территории, экономики, языка, национального сознания и национального характера – присущи и советским немцам. Кроневальд, как и Бромлей, полагал, что наличие своего государства является далеко не обязательным признаком нации.

Если территориальная автономия советских немцев прекратила существование в 1941 г., то общность территории, на базе которой могла продолжить свое формирование «нация советских немцев», все еще сохранялась. Это пространство включало Казахстан с миллионным немецким населением, Алтайский край, Омскую и Оренбургскую области, Киргизию, где проживало до 400 тыс. немцев. Говоря об общности экономики, Кроневальд делал акцент на том, что экономика в СССР – это единый хозяйственный комплекс, а отдельных национальных экономик нет. И немцы, как и другие народы, участвуют в общем экономическом развитии страны.

Советские немцы, сохраняя собственный язык (в многообразии его диалектов), стояли в ряду первых в стране народностей по уровню владения русским языком; у них шире, чем у многих других народов, распространился билингвизм. Как отметил К. Х. Ханазаров, немцы относятся к национальностям, основная часть которых проживает за пределами СССР, поэтому их язык не включен в языки народов СССР, а остается иностранным. Соответственно, по его мнению, нет необходимости заботиться о развитии языка советских немцев; этим призваны заниматься ФРГ, ГДР, Австрия и Швейцария. Между тем у советских немцев развивалась национальная литература, которую литературовед А. Дымщиц опре-делил как «ветвь могучего дерева советской литературы». В СССР издавались газеты на немецком языке: в Москве – «Neues Leben» (Новая жизнь), в Казахстане – «Freundschaft» (Дружба), на Алтае – «Rote Fahne» (Красное знамя), работали редакции радио- и телепередач, выходил альманах «Heimatliche Weiten» (Родные просторы).

Как же обстоит дело с четвертым признаком нации – национальным самосознанием, есть ли оно у советских немцев? Как отмечала Филимонова, в 1980-е гг. в среде советских немцев имели место консолидационные процессы, в то же время советских немцев объединяет осознание их происхождения от переселенцев из Германии. Кроневальд же считает, что создание национальной общности советских немцев связано с их борьбой с царизмом, активным участием в революции, защитой Советской власти на фронтах Гражданской войны, трудовыми подвигами во время Великой отечественной войны. Такие факторы, как репрессии, установление «черты оседлости» (до 1972 г.) в военные и послевоенные годы, сыграли исключительную роль в формировании национального самосознания советских немцев.

По оценке Кроневальда, в конце 1970-х гг. в основном закончился процесс создания единой национальной общности советских немцев, исчезло их деление на волжских, крымских, украинских, сибирских, кавказских и т.д. Сложность идентичности советских немцев заключалась в том, что каждый советский немец по национальности считал себя немцем, а по гражданству – советским.

Кроневальд отмечал и проблемы, с которыми сталкивались советские немцы. Среди них были десятки членов Союза писателей, Союза художников СССР, члены КПСС и партийные работники, депутаты Советов всех уровней, сотни хозяйственных руководителей разных рангов. Однако проблемы этнического статуса и территориальной автономии немцев не решались, а еще более усугубились после окончания войны. Кроневальд подготовил и отправил несколько писем в государственные органы с просьбой обратить внимание на положение советских немцев. В письмах в Совет национальностей Верховного Совета СССР он отмечал, что «национальные проблемы советских немцев не связаны с перекройкой границ и не связаны с какими-либо претензиями ни к одному из народов Советского Союза. Решить их может полная и окончательная реабилитация, которая связана в первую очередь с восстановлением автономной республики немцев Поволжья. Процесс ее восстановления необходимо тщательно спланировать по этапам на 3–5 лет с учетом реальных возможностей и законных интересов всех народов региона. Необходимо организовать национальные немецкие районы в Казахской и Киргизской ССР, Алтайском крае и Омской области».

Другая проблема советских немцев связана с тем, что советские немцы до сих пор не являются признанными участниками «трудового фронта» (трудящимися тыла в годы войны). «Каждый раз, когда они обращаются по этому поводу в Верховный Совет СССР, товарищи из наградного отдела изворачиваются, чтобы доказать, что теперь по прошествии стольких лет трудно доказать, кто и как работал во время войны». Кроневальд, как и сотни других советских немцев, призванных военкоматом на военную службу, сдал свой военный билет, а в новом военном билете появилась запись «не служил». Неучтенными остались и пять лет «службы» в стройотряде 18-74 Тагилллага НКВД СССР.

Кроневальд предлагает определить, были ли советские немцы, заключенные в лагерях НКВД СССР, мобилизованы в годы войны или они выполняли долг перед Родиной на трудовом фронте (при любом из этих двух решений советские немцы должны получить соответствующие документы: либо отметку в военном билете о службе, либо лагерную справку). Кроме того, всем советским немцам должны были выдать справки о ссылке, без которых им не полагалась справедливая пенсия.

Не менее важна проблема языка, связанная с тем, что среди немцев росло число тех, кто называл родным языком русский. Переписи послевоенного периода отражают динамику этого процесса: в 1959 г. русский называли родным языком 24,2 % немцев, в 1970 г. – 32,7, а в 1979 г. – уже 42,6. По мнению Кроневальда, в районах компактного проживания немцев было необходимо создать национальные школы (по типу национальных школ во времена АССР НП), в которых обучение велось бы на немецком языке как родном. Учителями в этих школах могли быть выпускники ряда пединститутов (Омского, Барнаульского, Новосибирского, Оренбургского), в которых на кафедрах немецкого языка обучались преимущественно этнические немцы.
Кроневальд был не одинок в рассмотрении вопросов, связанных с этническим статусом советских немцев. Из советских и российских историков эту тему разрабатывали А. А. Герман, А. Айсфельд, В. А. Бауэр, Т. С. Иларионова, Н. А. Ивницкий, П. М. Полян, Н. Ф. Бугай.

Неразрешенность ключевых проблем советских немцев стала поводом к образованию актива, который перешел от инициатив к действиям по решению главного вопроса – о полной реабилитации и восстановлении территориальной автономии. Среди активистов был и Иван Кроневальд, который выступил с региональной инициативой, переросшей со временем во всесоюзное движение советских немцев. С 1965 г. Кроневальд активно включился в движение по восстановлению немецкой автономии в Поволжье и решению «немецкого вопроса».

Национальное движение советских немцев: от «делегаций» к «Возрождению»

Историю национального движения советских немцев ведут с 1960-х гг. Именно тогда, под влиянием новых указов начала «оттепели» в стране и установления отношений с ФРГ начинается восстановление национального самосознания немцев. Результатом этого стала организация делегации в Кремль с конкретными требованиями и предложениями.

После указа 1964 г. в разных регионах страны (Красноярском крае, Поволжье, Казахстане, Киргизии) начался сбор подписей под обращением восстановить автономию, а также средств для поездки немецких активистов в Москву. Делалось это конспиративно. Под документом подписалось 662 человека. В Москву был послан Отто Гертель – преподаватель из Фрунзе. Он должен был разведать обстановку и условной телеграммой дать знать, ехать немцам или нет. Поездка планировалась на самое начало января 1965 г. Когда от Гертеля пришла телеграмма с текстом «Свадьба состоится», все немедленно отправились в Москву. Делегаты сравнивали себя с ленинскими ходоками.

В январе 1965 г. в Москву прибыла первая делегация (13 человек) советских немцев для встречи с руководством страны по вопросу о восстановлении автономии на Волге. В ее составе были заслуженные члены партии, комсомольцы и беспартийные, интеллигенция и рабочие. Встреча с А. И. Микояном имела большое значение как для советских немцев, так и для властей на местах. Микоян сказал, что проблемы советских немцев и их инициативы не игнорируются. Но в решении вопроса о восстановлении республики немцев было отказано со ссылкой на то, что бывшая ее территория была уже заселена (Вормсбехер).

Летом того же года в Москву прибыла вторая делегация (33 человека, из них 19 членов КПСС), в которую входил и Кроневальд. Цель этой делегации состояла в том, чтобы вновь поставить вопрос о восстановлении государственности немцев и опровергнуть главный аргумент о заселенности территории бывшей АССР НП. Участникам вновь удалось встретиться с Микояном уже в более представительном составе, однако и на этот раз вопрос о восстановлении республики решен не был. Делегаты добились принятия ряда мер, имевших в то время существенное значение: уделению большего внимания изучению немецкого языка как родного, расширению подготовки учите-лей родного языка, выпуску учебников, открытию издательства в Казахстане, созданию новой еже-дневной газеты («Фройндшафт») в Казахстане, пополнению редакции газеты «Нойес Лебен» национальными кадрами, увеличению числа радиопередач на немецком языке, выпуску книг немецких писателей и поэтов, публикации указа от 29 августа 1964 г. в «Нойес Лебен».

Третью делегацию (апрель 1988 г.) официально возглавлял Иван Кроневальд. В ходе ее рабо-ты был создан координационный комитет, руководителем которого стал Кроневальд, а секретарем – Генрих Гроут. Кроневальда выбрали руководителем, потому что делегаты хорошо понимали, что коммунистические лидеры страны предпочтут контакты с членами собственной партии. Соратники характеризовали Кроневальда как убежденного поборника восстановления республики на Волге, национальных интересов российских немцев. Делегация добивалась приема у руководства КПСС, но была принята лишь на уровне инструктора отдела ЦК КПСС по национальным отношениям — немца Владимира Аумана. Эта встреча не дала заметных практических результатов. На вопросы Кроневальда Ауман «отвечал шутками-прибаутками» и успокаивал всех тем, что партия не оставит без внимания проблемы советских немцев. Большинство делегатов были удовлетворены оказанным вниманием (Гессен).

Основные усилия четвертой и пятой делегаций (июль, октябрь 1988 г.) сосредоточились на выработке подходов к решению национальной проблемы и на организационном сплочении актива немецкого движения. На базе комитета был образован Координационный центр советских немцев по содействию Правительству СССР в восстановлении АССР немцев Поволжья в составе 39 человек. КЦСН возглавили И. Кроневальд (председатель), Г. Гроут и Р. Корн (заместители председателя). Пятая делегация избрала новый состав центра, в который вошло около 200 активистов. Это был костяк будущей всесоюзной национальной организации. Пятая делегация решила начать подготовку учредительной конференции будущей организации.

Учредительная конференция состоялась 28–31 марта 1989 г. в Москве и провозгласила образование Всесоюзного общественно-политического и культурно-просветительского общества советских немцев (ВОСН) «Возрождение» (нем. «Wiedergeburt»). Это было первое в СССР общественное объединение, заявившее о своих политических целях, которые не были охвачены политикой КПСС. Основной целью «Возрождения» было достижение полной реабилитации советских немцев, восстановление их равноправия путем воссоздания их государственности. Руководителем общества был избран Генрих Гроут.

После создания общества была учреждена государственная комиссия для решения вопросов, связанных с восстановлением прав советских немцев. Руководство «Возрождения» сосредоточило усилия на содействии руководству страны в выработке политического решения по проблеме советских немцев. 14 ноября 1989 г. Верховный Совет СССР принял Декларацию «О признании незаконными и преступными репрессивных актов против народов, подвергшихся насильственному переселению, и обеспечении их прав».

В 1989 г. Кроневальд руководил созданием регионального общества «Возрождение» в Нижнем Тагиле (до этого действовал комитет читателей «Нойес Лебен»). Председателем тагильского общества был избран Иван Браун. По инициативе Брауна и Кроневальда был установлен памятник немцам – жертвам Тагиллага. Подобные общества действовали на Южном Урале, в Сибири и Казахстане.

В начале 1990 г. была создана правительственная комиссия по проблемам советских немцев под руководством заместителя председателя Совета министров СССР В. К. Гусева. В это же время Кроневальд, присутствуя на встрече М. Горбачева с населением Нижнего Тагила, задал ему вопрос о восстановлении немецкой республики на Волге. Горбачев ответил, что «территория Поволжья теперь заселена и надо искать другой выход».

В августе 1990 г. состоялась III конференция «Возрождения», на которой было вынесено ультимативное решение: если партийным руководством не будет принято постановление о возрождении Немецкой республики, то советские немцы реэмигрируют в ФРГ. Нерешенность главного вопроса усугубила ситуация в Поволжье. На Волге местные партийные и общественные организации по инициативе руководящих работников Саратовского обкома КПСС неофициально подстрекали население к выступлениям против возвращения в этот регион советских немцев. Проводились антинемецкие митинги и собрания, распространялись листовки с провокационным содержанием: «Лучше СПИД, чем немцы!» и «Отстояли Волгу в 41-м – не отдадим и сейчас!» (Гессен). Это стало достоянием общественности: в газетах стали появляться публикации об антинемецкой кампании в Поволжье. Однако в ситуации общественного напряжения государственные комиссии по проблемам советских немцев не сделали никаких практических шагов по прекращению провокаций. Более того, вопрос о реабилитации советских немцев властными структурами откладывался на неопределенный срок.

Для контроля над национальным движением немцев Совет национальностей и правительственная комиссия приняли решение о подготовке и проведении съезда немцев СССР под руководством академика Б. В. Раушенбаха и писателя Г. Г. Вормсбехера. Съезд немцев СССР планировался на март 1991 г. Политбюро ЦК КПСС решило через лояльную часть оргкомитета внести на рассмотрение и утвердить на съезде создание экстерриториальной Ассоциации немцев СССР. По замыслу партийного руководства эта общественная организация могла быть наделена представительскими полномочиями и способствовать решению вопроса о восстановлении государственности на Волге через получение разрешения на разработку комплексной программы поэтапного возрождения немецкой республики (Гессен). Съезд имел немалый общественный резонанс, так как способствовал принятию закона РСФСР «О реабилитации репрессированных народов».

После развала СССР «Возрождение» было переименовано в Международное объединение немцев «Видергебурт». В конце 1991 г. численность объединения превысила 100 тыс. членов, а к 1992 г. достигла максимума – 130 тыс. человек. Появились и другие общественные объединения: Международный союз немецкой культуры, Международный союз российских немцев (бывший Союз немцев СССР).

В борьбе за создание национально-государственных образований был достигнут определенный успех: в июле 1991 г. восстановлен Немецкий национальный район в Алтайском крае, в феврале 1992 г. создан Азовский немецкий национальный район в Омской области. Сейчас на этих территориях проживает четверть немецкого населения России. В марте 1992 г. в Москве прошел II, внеочередной, съезд немцев бывшего СССР. В выступлениях отдельные делегаты открыто призывали к выезду российских немцев в Германию как единственно возможному выходу из создавшегося тупика. Проблема выезда была поднята еще на предыдущем съезде. На II съезде она приобрела особое звучание и были предприняты попытки сделать ее основной целью движения. Съезд потребовал от правительств России и Германии разработки программы организованного переселения в Германию всех желающих.

Процесс распада СССР, вызвавший цепь политических и социально-экономических потрясений, ухудшил положение немцев на территории России. Невыполнение не только закона о реабилитации, но и Указа президента России «О неотложных мерах по реабилитации российских немцев» и других решений по проблеме российских немцев подталкивало их к выезду в Германию. На III съезде немцев в 1993 г. Гроут поддержал инициативу по переселению немцев в Калининградскую область – этот регион считался исторически привлекательным для значительной части российских немцев. В сложившейся ситуации Гроут признал необходимым консолидацию всех общественных сил российских немцев.

Перед III съездом Кроневальд попросил освободить его от полномочий делегата, сославшись на тяжелую болезнь жены. Он все меньше участвовал в общественной деятельности, посвятив себя научным штудиям, а в 1995 г. умер. С его уходом стала призрачной мечта о восстановлении немецкой автономии на Волге, уступив место «линии Гроута» на эмиграцию российских немцев.

Общество «Возрождение» к концу 1993 г. прекратило свое существование в прежнем виде вследствие того, что его активисты эмигрировали в Германию. Из «Возрождения» вышли и все ныне действующие немецкие организации: Федеральная национально-культурная автономия российских немцев, Международный союз немецкой культуры, Немецкое молодежное объединение, Российско-немецкие дома и др. Основным осуществленным проектом «Возрождения» можно считать «Федеральную комплексную программу становления и развития сообщества немцев Российской Федерации», разработанную под руководством Я. Маурера по поручению Министерства национальностей РФ в 1995–1996 гг. Именно она стала основой для реализованной в 2008–2012 гг. федеральной целевой программы «Социально-экономическое и этнокультурное развитие российских немцев».

Т. С. Киссер
Институт истории и археологии УрО РАН

Foto: genosse.su

Десятилетие селёдки и брюквы: Германия через призму голодной повседневности

В Первую мировую войну Германия встала перед проблемой тотальной нехватки про-довольствия. Война блокировала мирную экономику и импорт, в результате чего страна, ввозившая ранее 20 % продовольствия, оказалась не в состоянии прокормить своё население. Уже на следующий год военной кампании была введена карточная система. В начале 1915 г. появились карточки на хлеб, распространившиеся затем на молоко, жиры, яйца, сахар, картофель и т. д. Определение норм потребления вошло в обязанность местных органов власти, поэтому объёмы выдаваемых продуктов варьировались по городам. В Берлине нормирование началось с 2 кг хлеба в неделю или 220 г муки в день на человека. В течение войны нормы постоянно сокращались и после голодной зимы 1916/17 гг. достигли своего «дна». Продуктовые «дозы» зависели также от возраста: дети от 4 до 10 лет получали, например, по «мясным» карточкам половину взрослой нормы. Детям до 4 лет мяса не полагалось вообще.

Растущий дефицит способствовал расцвету эрзац-продукции. Привычная еда повсеместно заменялась дешёвыми эквивалентами: говядина – кониной и различными паштетами, натуральный кофе – суррогатом из ячменя и цикория, масло – маргарином, сахар – сахарином, картофель и прочие овощи – сухими овощами и брюквой. Последняя оказалась основным продуктом питания в войну и прочно вошла в повседневный рацион. В детском романе Людвига Ренна это отражено в размышлениях школьницы: «Вот брюквы (осталось) ещё порядочно… Теперь из каждой квартиры вареной брюквой пахнет, когда подымаешься по лестнице…»4. В официальных постановлениях этот корнеплод выступал распространённым «заменителем». Так, в феврале 1917 г. в рейнском Пермазенсе, согласно распоряжению его властей, недостающий по карточкам картофель заменялся брюквой. Чем дальше, тем чаще в качестве заменителей выступали всё более невероятные продукты. Начался массовый выпуск «военных кулинарных книг», дающих сове-ты по использованию дикорастущих плодов. Немцам рекомендовали готовить варенье из шиповника, тёрна, мушмулы, диких яблок и груш. Тема эрзаца очевидна в саркастической заметке Бернгарда Келлермана: «был тут ещё гастрономический магазин здесь про-давались морские и речные ракушки, их доставляли целыми вагонами и перерабатывали в желе, суфле, паштеты, колбасы. Мужи науки, которые открыли питательные свойства в древесной коре и рекомендовали разводить грибы в сточных желобах, объявили, что ракушки превосходят по питательности даже говядину».

Дефицит и карточное распределение при-вели к очередям в магазинах, которые во избежание штрафов отпускали товары строго по талонам. Часто продукты выдавались только в некоторых из них. Согласно данным корреспондента «Кёльнер Локаль-Анцайгер» Симона Лоренца, его земляки ездили за выдаваемыми по карточкам продуктами в соседний городок. Там они могли простоять в очередях «за картофелем 6½ часов, за сахаром 5½ часов, за капустой 3½ часа», а иногда, несмотря на долгое ожидание, и вовсе вернуться ни с чем. Нередко очереди сопровождались давкой. Так, однажды, по сообщению Лоренца, в магазине от сильной «толкучки» обвалилась лестничная стена.

Для решения продовольственной проблемы в крупных городах была организована сеть народных (и военных) столовых – кухмистерских, в которых за небольшую плату про-давался обед. Питание здесь было рассчитано на поддержание минимальных сил. Как правило, в меню кухмистерских входили овощной суп или питательный айнтопф (Eintöpf – «первое» и «второе» в одной тарелке), состоящий из дешёвого белкового вещества, отходов с бойни, прессованных дрожжей. Часто эти блюда, не привлекательные на вид и вкус, характеризовались современниками как варево и «мутный суп неопределенного содержания». Кстати, в южной Германии, где айнтопф не являлся традиционным блюдом, народные кухни не прижились и закрылись уже в 1917 г.

Положение на фронте было аналогичным: здесь так же, как и в тылу, не хватало еды. По меткому замечанию историка Валерия Баева, «страна не могла прокормить не только своё население, но и своих солдат. Главная линия солдатской окопной жизни – как раздобыть еду. Солдат пичкали повидлом из репы, фасоль с салом считалось верхом блаженства». Вернувшийся с войны герой Ремарка, отужинав дома картофельными оладьями с яйцами, отмечал, что «яиц я почти два года и в глаза не видел…».

Главной особенностью жизни на фронте и в тылу становится голод. Еда не только уменьшается в количестве и ухудшается по качеству, но и вовсе исчезает со столов. От недоедания страдают все слои населения – от рабочих до депутатов германского парламента. На заседаниях парламентских ко-миссий голод становится одной из ведущих тем. Депутат Рейхстага, социал-демократ Филипп Шейдеман вспоминал, что средства питания, которые выдавались населению, не позволяли «человеку насытиться и поддержать свои силы», «многие немцы» страдали «от сильного чувства голода». Именно этим чувством врезалось это время в память тогда ещё школьников Бруно Винцера и Себастья-на Хаффнера.

Неэффективность государственного распределения в войну и первое время после её окончания – карточная система «демонтировалась» постепенно – породила специфические практики выживания. Их суть заключалась в самообеспечении, когда люди вынуждены были добывать еду всеми возможными способами. Самой распространённой формой самообеспечения было мешочничество – стремление наладить перемещение товаров первой необходимости «снизу». Немцы в массовом порядке отправлялись по деревням, «где дела с питанием обстояли лучше», и там «доставали» себе продукты. Как правило, в рейд уезжали поездом или на велосипеде рано утром. С собой брали один или два рюкзака. Подобная деятельность была незаконной. Поэтому власти устанавливали кордоны между провинциями, «на каждой станции, на каждом крупном перекрёстке», и отбирали товар у мешочников. Во избежание конфискации население прятало продукты на себе, под одеждой. Так, например, поступили героини романа «Возвращение», которые ездили в деревню раздобыть продукты «для сегодняшнего ужина. Дважды у них все отбирали на вокзале жандармы. На третий раз они зашили яйца в подкладку пальто, картофель спрятали в сумки, подвешенные под юбками, а колбасу заткнули за блузки. Так и проскочили». Чулки и блузки были самым распространёнными «тайниками» горожанок. Неудивительно, что, возвращаясь из деревни, они «бросались в глаза» из-за своей «толщины», т. к. у них «курица, кусок мяса, сала или ломоть хлеба были привязаны к белью».

В воспоминаниях современников тема мешочничества – это ещё тема отчаяния, возникавшего при конфискации. Дело в том, что сельчане не продавали, а меняли свой товар на ценные вещи: одежду, нитки, керосин, иногда на обручальные кольца и т. д. Нередко деревенские жители становились обладателями библиотек и предметов роскоши. Так, отец Бруно Винцера попытался обменять на послевоенной «барахолке» собрание сочинений Гёте и брошку жены. В итоге в деревенском доме могли оказаться несколько пианино (!), «великолепный книжный шкаф: витые колонки, книги в роскошных переплетах с золотым обрезом». Для горожан же, возвращающихся из деревни, полицейские облавы означали двойную потерю: продовольствия и обмененного имущества. Поэтому они, опасаясь стражей порядка, часто прятались до прихода поезда, а затем «предосторожности ради» могли выйти «за одну остановку до города». В целом в это время сложилось особое отношение к деревне, считавшейся богатой и сытной. Теперь, по замечанию современника, горожане стремились водить тесную дружбу с сельчанами или, как тогда выражались, «иметь связи в низах».

Другой, уже асоциальной, практикой выживания стало воровство, которое, как и мешочничество, процветало в богатой деревне. Дневник поселкового жителя Лоренца пестрит в 1918–1921 гг. сообщениями о краже муки, кур, коз, свиней и даже быков. Автор рассказывает о бандах, действовавших в округе и увозивших награбленное в город. В 1919 г. он сообщает о ворах, обкрадывающих картофельные и овощные поля «особенно по ночам во вторник и пятницу, когда неизвестные грузовики едут в Кёльн на рынок». Нередко ворами оказывались безработные. В таких случаях кража воспринималось, как вынужденная мера. Так, отец Винцера после неудачной попытки мешочничества объявил своей семье: «…больше мы менять не будем, я съезжу ночью за город и добуду картошку “за так”». А когда малолетний сын ему возразил, что воровать нельзя, изумлённый отец вскочил и сердито ответил: «Я не ворую, заруби себе на носу. Я забочусь о семье».

Существовали и другие формы выживания. Наиболее любопытная из них – разведение «подсобного хозяйства» в городе. Так, финансист Яльмар Шахт «завёл в войну на своём участке козу и поил детей молоком». Аналогично – уже в инфляционные годы – поступи-ли в семье мэра Кёльна Конрада Аденауэра. А знакомая писательницы Вики Баум, жительница Гамбурга, разводила, например, «в цветочных горшках на окне помидоры».

После войны, с весны 1919 г., в стране началась отмена карточек: сначала на яйца и рыбу, затем – картофель и мясо, и, наконец, на хлеб, крупу, масло и молоко. (Система распределения демонтировалась несколько лет). Тем не менее, ситуация оставалась тяжёлой на протяжении всего года – до вступления в силу Версальского мира, – в отношении Германии сохранялась голодная блокада: страна была отрезана от импорта, немецкие порты блокированы, а рыболовство в Балтийском море связано британскими силами.

Однако после снятия блокады – в начале 1920 г. – ситуация резко улучшилась. Об этом можно судить по растущему количеству газетных объявлений (преимущественно в рабочей прессе), рекламирующих еду. Уже летом 1920 г. в берлинских магазинах можно было запастись овощами, рыбой, мясом, голландским и датским сырами, мозельским и рейнским винами и многим другим. Активно продавались дешёвые продукты – селёдка и каштаны. В целом в это время свои позиции усилила растительная пища. Немцам рекомендовали (и здесь прослеживается влияние не только кризиса животноводства и низкого уровня импорта, но и открытия в 1911 г. витаминов) есть немецкие фрукты, немецкие овощи, немецкий картофель и немецкую рожь: «Патриот ест ржаной хлеб». Действительно, если взглянуть на рекламу продуктовых отделов, то подавляющее число продуктов – это крупа, овощи, фрукты, корнеплоды, зелень и ягоды.

Но, несмотря на улучшение ситуации, немцы продолжали питаться хуже, чем до войны. По материалам брюссельских переговоров конца 1920 г., потребление сахарной свеклы на душу населения в 1920 г. по срав—нению с 1913 г. снизилось на 26 %, кофе и чая – на 72 % и 50 %, пива и вина – на 60 % и 35 % соответственно. «Обвальный» уровень потребления был обусловлен общим расстройством народного хозяйства, Версальским мирным договором, повлекшим репарации и потерю земель, а также низким уровнем импорта. В результате милитаризации экономики, прекращения ввоза удобрений и кормовых культур сельскохозяйственный сектор Германии пришёл в упадок. Как отмечали экономисты, «почва быстро истощалась, количество рогатого скота уменьшилось». Сократилась урожайность пшеницы, ржи, овса, ячменя, картофеля и сахарной свеклы. Так, если в 1913 г. в Германии (здесь учитывается площадь 1920 г.) собрали более 4 млн тонн пшеницы и 44 млн тонн картофеля, то в 1920 г. – только 2,26 млн и 28 млн тонн соответственно. В целом, немецкое хозяйство давало теперь «половину того количества хлеба и мяса, которые получили за последнее перед войной пятилетие» (с одной и той же территории в границах 1920 г.). Урон производству нанесло также отторжение по мирному договору плодородных областей. Площадь эксплуатируемых сельскохозяйственных земель сократилась на 15 %. Однако территориальные потери имели скорее эмоциональное значение: многим немцам утрата площадей «представлялась очень значительной, им казалось, что Германия поставлена перед тяжёлыми геополитическими проблемами, в первую очередь проблемами пропитания на-селения…». В публицистике тех лет этому вопросу было уделено значительное внимание. Импорт продуктов оставался низким. Если в 1913 г. в Германию только сливочного масла было ввезено 54 тыс. тонн, то в 1922 г. – в 67,5 раз меньше: всего 800 тонн. Упорядочивание продовольственного рынка стало одной из главных проблем нового правительства. Не случайно первый официальный документ Веймарской республики – «Воззвание совета народных уполномоченных…» – среди провозглашения прав и свобод содержал пункт по регулировке продовольственной политики. В марте 1919 г. в стране появилось Министерство питания, которое весной следующего года было реорганизовано в Министерство питания и сельского хозяйства.

Однако в 1923 г. ситуация ухудшилась. Из-за международных осложнений, связанных с борьбой за преобладание в послевоенной Европе, французские и бельгийские войска оккупировали индустриальное сердце Германии – Рурскую область. Оккупация повлекла за собой кампанию «пассивного сопротивления» – всеобщую забастовку, которая в свою очередь подхлестнула немецкую инфляцию. Государственные расходы на выплату «заработной платы» бастующим и покрытие убытков из-за простоя предприятий привели к гигантскому дефициту государственного бюджета. Марка стала терять свою ценность с геометрической прогрессией, что красноречиво выразилось в скачкообразном увеличении цен. Стоимость продуктов начала исчисляться в астрономических цифрах: миллионах и миллиардах марок. Почти все доходы, до 90 %, уходили на покупку еды. Зарплата не поспевала за ростом цен, которые на ряд продуктов не регулировались, в результате чего не только в разных городах, но даже в соседних магазинах стоимость аналогичного товара была разной. Так, 10 сентября 1923 г. 1 фунт маргарина во Франкфурте-на-Майне стоил 26 млн марок, в Мюнхене – 39 млн, а в Берлине – 87 млн. Газеты регулярно писали об удорожании молока, хлеба, мяса. Началась вторая волна голода. Как отмечал накануне Второй мировой войны публицист Себастьян Хаффнер, «большинству из ныне живущих немцев пришлось пройти школу недоедания трижды: первый раз в войну, второй раз во время сумасшедшей инфляции и третий раз сейчас, под лозунгом “пушки вместо масла”».

Из рациона немцев, как и в годы войны, исчезли жиры, мясо, яйца, овощи. Кусок сливочного масла превратился в бесценную вещь. Питание опять оказалось скудным. Со-гласно статье в «Форвертс», ежедневный рацион семьи из нескольких человек включал «четверть фунта масла, фунт маргарина, хлеба, полфунта костей, четверть фунта колбасы, немного зелени, корнеплодов и эрзацы, эрзацы, эрзацы,…». Обед чаще всего состоял из «пары картофелин, небольшого количества овощей и хлеба…». Ужин – из картофеля с селёдкой. Мясо было только по выходным. Немцы переходили на дешёвые продукты: макароны, маргарин, бобы, «мясо бедняков» – селёдку и диетические рыбу – пикшу и крупу – саго.

Даже детская считалочка тех лет зафикси-ровала бедность веймарского рациона:
За миллионы – раз, два, три, четыре, пять
Мама купит бобы опять.
Без сала их отведаем мы,
Ну, а первым будешь ты!

О серьёзности положения свидетельствует всё та же газетная реклама. Раньше – в 1920–21 гг. – пресса изобиловала большими продуктовыми объявлениями, теперь же, если они и появлялись, то представляли со-бой крошечную по объёму информацию о дешёвой продукции. Например: «Датский маргарин, как масло по вкусу, но наполовину дешевле».

Имеющиеся в наличии продукты всё больше характеризовались сомнительным качеством: испорченное мясо, фальсифицированные колбаса и молоко. Так, Лоренц описал историю подделки молока, которое разводилось водой, но продавалось, как цельное. Не случайно, по замечанию Ремарка, быть сытым в те времена «вовсе не означало хорошо питаться. Быть сытым – значило просто набить желудок всем, что попадается, а вовсе не тем, что идёт на пользу».

Со временем на место скудного и дешёвого рациона пришёл подлинный голод. Со столов исчезла даже картошка. В городах питаться было решительно нечем, ели очистки овощей и прошлогоднюю картофельную шелуху. Нашему соотечественнику берлинский голод 1923 г. напомнил петроградский 1918 г.: «Берлин голодает точь-в-точь так, как мы голодали в Москве и Петербурге в 1918 г. Помните? Помните осьмушки хлеба, воблу, картошку с селёдкой и без селёдки, пшено, чечевицу, голод… Всё это точь-в-точь сейчас в Берлине».

Хронический дефицит и гиперинфляция вернули военные практики выживания, среди которых меновая торговля (сопровождавшая в военные годы мешочничество). При условии стремительного обесценивая марки торговцы «продавали» продукты за вещи, реальные ценности. Ремарк писал: «…меняют фарфор на колбасу, драгоценности на картофель, мебель на хлеб, рояли на окорока, подержанные бритвы на очистки овощей». Ему вторил Клаус Манн, вспоминавший, как «американские туристы покупали мебель в стиле барокко за бутерброды и приобретали настоящего Дюрера за две бутылки виски». Другой практикой оказались моментальные покупки «впрок». Из-за скачкообразного ценообразования исчезла возможность долгосрочного, а затем и любого планирования: время для использования имеющихся средств сократилось сначала до недели, затем – одного дня, и наконец, часа. Служащим и рабочим давали перерыв после выдачи зарплаты, чтобы они успели закупить продукты, пока их «получка» не обесценилась. В семье Хаффнера, отец которого получал деньги раз в месяц, поступали так же: сразу покупали месячный проездной на метро, оплачивали счета, а затем «всё, что оставалось от получки» тратили на рынке: «там закупалось всё, что только возможно… Огромные сыры, целые свиные ноги, картошка пудами… Мы возвращались домой, зная, что запаслись провиантом по крайней мере на месяц».

Отметим, что во времена военного и инфляционного дефицита в сфере торговли не стало привычного сервиса. Как отмечал современник, из магазинов воюющей Германии «исчезла обходительность, т. к. торговцы больше не нуждались в благосклонности публики». Аналогичная ситуация наблюдалась в инфляцию, когда «пекари и мясники не помышляли больше о вежливости, предупредительном поведении и приветливости в отношении покупателя, а, напротив грубили и обращались с потребителем, как с неприятной помехой». По замечанию «Форвертс», торговцы продуктами тогда походили на «маленьких князей», думающих таким образом: «не купишь ты, купит кто-нибудь другой».

Следующей формой выживания были продовольственные бунты. Протесты возникали спонтанно на рынках, перед ратушами и магазинами, часто сопровождаясь цепной реакцией: сначала борьба завязывалась «между публикой и пекарями, затем между пекарями и торговцами мукой, и, наконец, между торговцами мукой и её поставщиками». Бунты носили цивилизованный характер. Вот какое описание получила голодная массовка ещё в революцию у Ремарка: сначала толпа «вытащила» из дома бургомистра, затем начальника продовольственной управы, потом спекулирующих торговцев и повела их к окружному военному управлению, где «бунтарей» призывали к порядку – «руководители сами обо всём позаботятся» и «лучше, мол, разойтись по домам» – после чего толпа, действительно, разошлась. Аналогично это явление, уже в инфляционные годы, описал наш соотечественник. Автор замечал, что «громить» – «это слишком русское слово… Это у нас, в России, – и только у нас, нигде больше, – громят. Налетают с бешеным гиком, бьют стёкла… В Германии такого нет… Громят лавку так. Толпа в человек сто окружает пекарню. Вожаки двое или трое входят. Добрый вечер! Это по инерции. Не может немец, органически не может, – даже когда громит, – войти в лавку и не сказать: “Добрый день!”. Добрый день… Вот мы вас окружили. Давайте хлеб. Хозяин, хозяйка не сопротивляются…». По словам автора, подобные эксцессы появились «в самые последние дни», то есть на рубеже октября/ ноября 1923 г. В целом, выпуски газет того времени пестрели сообщениями о продовольственных бунтах, в ходе которых толпы рабочих «брали» товарные поезда и отправлялись за город, где самовольно выкапывали овощи.

Снова в Германии распространились кухмистерские. По сообщению «Берлинер Тагеблатт», по улицам столицы «разъезжают полевые кухни, вокруг которых толпится масса народа. Выдают всего по одной чашке супа, но эта чашка супа является спасением для многих голодающих». Изданию вторил литератор Келлерман: «В полдень на Александерплатц дымились три полевые кухни Армии спасения и две кухни одной большой газеты. Толпы женщин и мужчин, несчастных, бледных, в отрепьях, выстраивались в бесконечные очереди и терпеливо продвигались вперёд. Тут можно было получить тарелку горячего супа – немного, но хоть что-то». По данным обербургомистра Берлина, цена литровой порции в кухмистерской в начале 1923 г. «составляла 228 марок. Для неимущих с ежемесячным заработком до 4 тыс. марок кушанья выдавались безвозмездно, для малосостоятельных граждан с заработком до 8 тыс. марок – за половину цены». Общественными столовыми пользовалось множество горожан, прежде всего безработные, пенсионеры, разорившееся вкладчики и студенты. В Кёльне осенью бесплатные обеды получали примерно 30 тыс. жителей. Также выросло число детей, нуждающихся в «социальных» обедах: «…по сообщению бюро попечительства о молодёжи, число маленьких детей и детей дошкольного возраста в Берлине, настоятельно нуждающихся в дополнении их питания обедом, уже в сентябре 1922 г. достигло, в круглых цифрах, 74 тыс…».

Скудное питание провоцировало рост болезней. Как в военное, так и в инфляционное время наблюдался рост числа заболеваний органов пищеварения. Результаты недоедания у детей – рахит, цинга, низкий вес. Внешний вид подавляющего большинства горожан: исхудалые землистого цвета лица, торчащие шеи из ставших большими воротничков, сильная худоба. Плохое питание снижало сопротивляемость организма инфекционным заболеваниям, способствуя распространению эпидемии гриппа. Фото немцев в войну и гиперинфляцию нередко производят удручающее впечатление: костлявые фигуры, выпуклые глаза на исхудавших лицах.

Однако не все немцы были на грани выживания. Гиперинфляция породила новый тип нуворишей – «шибер», «раффке», т. е. перекупщик, посредник, спекулянт. Культура питания этих людей резко отличалась от всей массы: они ели досыта, устраивали званые ужины и посещали дорогие рестораны. Последние предлагали своим клиентам обильные кушанья. Число блюд, которые подавались в то время за обедом в одном из берлинских ресторанов, переваливает за 20, только в одну закуску вошло 4 вида рыбы, омары, салат из раков и колбасы разных сортов.

В целом, питание становится главенствующей темой повседневной жизни: чем дольше длилось недоедание, тем больше внимания сосредоточивалось на еде. Тема обеспечения едой вышла на первый план, определяя ритм жизни и настроение населения больше, чем какое-либо внешне- или внутриполитическое событие: неограниченная подводная война, вступление в неё США или «Рурская война» – «всё это было менее важно, чем, например, падение недельной порции маргарина» или удорожание одного яйца до миллиона марок. В связи с этим Хаффнер высказывал типичное суждение: «Что будет с Руром – какая разница, если у тебя самого в доме творится неизвестно что». Потеря с трудом добытых для семьи продуктов или их стремительное вздорожание становилось «подлинным горем», так же, как сытный, вкусный обед – радостью и маленькой победой.

Однако в разных социальных слоях с недоеданием боролись по-своему. Рабочие проявляли активность – именно они были основными участниками продовольственных бунтов; средний класс – пассивность, переживая проблемы, преимущественно, молча, «про себя». Этот «уход в себя» фиксировался современниками: «Часто можно наблюдать, как люди сознательно уединяются и скрывают своё ухудшившееся положение, особенно если они раньше были зажиточными…». В различии «ответов» на «вызов» недоедания у рабочих и средних слоёв обнаруживается культурный подтекст: для рабочих – это коллективная борьба, для среднего класса – индивидуализм и привычка «регулярного», а не радикального разрешения проблем.

В целом, в ходе голодных лет люди всё чаще «замыкались» в своей «раковине», меньше интересовались окружающим миром, не ждали помощи от властей, пытаясь решить проблемы самостоятельно, в одиночку. Писатель и философ Вальтер Беньямин замечал, что в инфляцию из отношений исчезли «теплота»: в разговорах не упоминали «как о заботах и страданиях отдельных людей, в которых (собеседники) могли бы помочь друг другу, так и о положении в целом… Ежедневные нравы, – свидетельствовал современник, – медленно, но настойчиво отталкивают человека», который «не ждёт помощи от другого».

Обозначенное «отчуждение» прослеживалось через сферу питания. Из-за отсутствия, а также удорожания продуктов немцы избегали гостей и реже питались в общественных местах. По замечанию «Форвертс», в гиперинфляцию гости стали «накладными», а из ежедневной практики исчезли «вечерняя кружка пива» и «скат в пивной». Для Германии это оказалось ещё более чувствительным, так как здесь, используя слова Беньямина, пивная, кафе или другой общепит не только место сиесты, но и «стратегический штаб», где общение – главный элемент.

Характерно, что в романе «Братья Шелленберг» чувство радости бывших безработных показано через сытную трапезу в трудовом лагере: «Шумно и весело бывало теперь за обедом. Только те, что недавно прибыли из Берлина, усталые, изголодавшиеся, растерянные, держались ещё тихо». Главным здесь автору представляется не то, что люди, наконец, стали сытыми, а то, что их труд получил достойную оценку. По крайней мере, они гарантированно зарабатывали кусок хлеба, чего зачастую не было ни в войну, когда трудились и голодали, а в итоге проиграли, ни в гиперинфляцию, когда месячной зарплаты в полмиллиарда могло не хватить даже на ужин. В этом келлермановском эпизоде восстанавливается простая логика: добросовестный труд – достойный заработок – полный желудок или иными словами, как говорится «Форвертс»: «я работаю хорошо, поэтому я должен есть хорошо».

Подводя итоги, отметим, что период 1914–1923 гг. представлял собой в отношении питания некое единство. Если на уровне политической истории в Германии произошли радикальные изменения: страна проиграла войну и превратилась в республику, то на уровне повседневности, в частности культуры питания, глобальных «разломов» не произошло. В войну и после неё ситуация характеризовалась едиными признаками: недоедание, преобладание некачественной и дешёвой пищи, распространение эрзацев и кухмистерских. Торговля едой была заменена карточками, натуральным обменом и спекуляцией. Формирующиеся же практики выживания отражали своеобразный «диалог» между властью и населением. Властные структуры «спускали» распределение пищи, низы отвечали самообеспечением, власти не регулировали цены на ряд товаров, население тогда само оказывало давление на торговцев (например, бунты) и т. д. Реконструкция практик выживания показала, что властные «директивы» находили в повседневности но-вое прочтение, поправки и «ответы».

Однако эмоциональное восприятие ситуации было различным. В войну голод терпели ввиду военного положения, в мирное время недоедание вызывало ожесточение. Никто не понимал, почему и ради чего приходится голодать. Голод военного времени в сознании современников остался как вынужденная мера, в которой нет вины властей, относительно веймарского – как исключительная вина правительства-соглашателей, социалистов и «красной шушеры».

Не случайно, по мнению исследователей, пережитый именно в инфляцию голод, угроза которого вновь обозначилась с началом Великой депрессии, толкнул немцев к тем, кто обещал решить эти проблемы и наказать обидчиков Германии, а не к тем, кто ратовал за республику, свободу и братство, но чётко ассоциировался с пустой тарелкой.

Вырупаева А.П
Foto: LaMiaFotografia / shutterstock.com

Массовая эмиграция русских в Германию после Октябрьской революции

В начале 20-х годов Германия была центром притяжения русской эмиграции. «Берлинское сидение» оставило множество свидетельств того, как вынужденные изгнанники воспринимали давшую им приют землю и ее жителей. Тексты русских эмигрантов, написанные в 20-е годы по свежим следам событий, – это ценный, но специфический источник. Он отражает одновременно два образа: образ народа, которому посвящён, и образ народа, в среде которого создан. Для правильного анализа нужно учитывать это важное условие. В своих трудах эмигрантские летописцы постоянно оглядывались на Россию, сравнивали, сопоставляли и все выводили из нее.

К 1921 году в Берлине сконцентрировалось около 300 тыс. русских беженцев. Интенсивная и компактная русская колония представляла собой как бы город в городе. До революции дипломат царской России, а впоследствии один из реэмигрантов Юрий Соловьев приводит слова своего немецкого коллеги: «…нам скоро не будет места у себя дома». И отмечает, что на некоторых улицах Берлина действительно можно было слышать русскую речь также часто, как и немецкую. В то время был даже популярен анекдот о немце, повесившемся в германской столице от тоски по Родине. Формированию крупной русской колонии в Берлине в первую очередь способствовали экономические причины, а также относительная географическая близость к России и скорое установление дипломатических отношений между двумя молодыми республиками, что позволяло эмигрантам поддерживать активную связь с покинутой Родиной и соотечественниками. Немаловажным фактором, как писал Николай Бердяев, было то, что Германия воспринималась ими как «промежуточный мир» т.е. как государство не совсем западное, более близкое русскому духу.

Для страдающей под давящим грузом репараций, материально выжатой поражением в Первой мировой войне Германии русская эмиграция была значительным социальным балластом. Ситуацию усугубляли требования Версальского мирного договора, который образно назван в одной из статей, посвященной очередному Германскому кризису, «вавилонской башней человеческой глупости». Роман Гуль дал ситуации резкую, но довольно точную оценку: «История послевоенной Западной Европы 20-х годов стала рассказываться уже не только «дураком», но и «дураком» алчным и слепым… Вместо того, чтобы поддержать молодую Германскую демократию, версальские победители рвали с нее все, что она могла им дать и что ей было давать уже невмоготу». Все сводилось к тому, чтобы взыскать как можно больше, т.к. и самое максимальное взыскание в достаточном объеме не окупило бы всех убытков, понесенных в войне.

Отношение немецких властей к русским беженцам было неоднозначным. Германские власти опасались иностранцев вообще, а русских особенно. Со временем общественно-политический фон вокруг эмигрантов становился все более тяжелым. Немцы взирали чуть ли не на каждого иностранца с раздражением и озлоблением, которое нередко выливалось в весьма одиозные формы. Впоследствии немецкие исследователи русской эмиграции в Германии даже называли ее правоэкстремистские круги и антисемитизм факторами, повлиявшими на формирование в стране идей национал-социализма. Заключение Раппальского договора и введение рентной марки привело к резкому ухудшению материального и правового положения русских эмигрантов в Германии. Вместе с рядом экономических и социально-психологических причин это толкало многих к отъезду из страны, что к концу 1923 года обрело характер «повального переселения». Столица эмигрантской диаспоры переместилась в Париж.

В эмиграции были представлены практически все высшие сословия распавшейся Российской империи. Поэтому трудно говорить об унифицированном и однообразном восприятии, для каждого Германия преломлялась через его внутренний мир, жизненный опыт, психологическое состояние. Немецкий исследователь Карл Шлегель удивительно тонко охарактеризовал специфику восприятия Германии русскими эмигрантами: «300 пар глаз, видят многое. Среди них есть глаза, которые не замечают на новом месте ничего особенного; есть глаза, которые сравнивают с тем, что видели на этом же самом месте раньше, в иные времена; есть и другие, ослепшие от ужасов, которые им пришлось повидать, и от пролитых слез».

Окружавшая русскую эмиграцию действительность оказалась очень далека от привычной для многих, упорядоченной, предсказуемой и благополучной кайзеровской Германии. Ощущение нестабильности, зыбкости, ожидание перемен были характерными особенностями духовного климата начального периода существования Веймарской республики. Показательны эпитеты, используемые в начале каждого повествования русских об их пребывании в Германии: «голодная и холодная» (И.В. Гессен), «чахлая Германия» (Н.Н. Берберова), «нищая, аккуратно-обтрепанная, полуголодная» (Р. Гуль). Во многих отношениях Берлин был продолжением недавнего Российского опыта: кризис, послевоенная ситуация, нестабильность. Находясь в обстановке германского хаоса и разрушения начала 20-х годов, русские писали о том, что эта непохожая на довоенную Германию новизна звучала отголоском недавно пережитого на родине. Веймар воспринимался вынужденными эмигрантами через призму их опыта, а оттого разруха и всеобщее неуравновешенное состояние зачастую вызывали не отторжение, а невольную ностальгию по покинутой Родине.

На кризисную обстановку периода становления Веймарской Германии накладывалось внутреннее состояние вынужденных переселенцев: им было призрачно, пустынно, одиноко. Для русских эмигрантов было характерно обостренное трагическое, эмоционально гипертрофированное восприятие бытия. «В этой жизни эмигрантской, даже дождь угрюмей хлещет», – констатировал Саша Черный. Мир воспринимался ими через смертельно щемящую психологию выброшенного из родной колеи человека. К психологическому состоянию эмигрантов часто обращаются авторы эмигрантских газет. Так председатель правления Союза русских журналистов и литераторов в Германии Яблоневский писал в 1926 году в газете «Руль»: «Устали, измучились, озлобились. Ведь камни-то сыпятся на нас бесперерывно. Долгие постылые годы без Родины, для многих без семьи, без привычной деятельности, часто без работы, даже поденной, физической. Как не измучиться?». На страницах газеты «Накануне» были представлены более критичные характеристики: «эмигрант родился испуганным и пришибленным», «эмигрантское болото, обывательщина», «в потемках эмигрантского склепа раздаются стуки костлявых рук в крышки гробов», эмигранты только и могут, что «шипеть, судачить, сплетничать и выдумывать сенсации». Автор сменовеховской газеты Пиотровский в фельетоне об эмиграции пишет: «Послушайте, вы, пиликающие на разбитых скрипках милый вальс «Невозвратимое время». В мире есть много звуков, но лучшие из них те, что создают песни будущего». Эмигранты же во многом жили прошлым. Известный публицист Федор Степун так характеризовал внутреннее состояние эмиграции: «души, печальными верстовыми столбами торчащие над собственным своим прошлым, отмечая своею неподвижностью быстроту несущейся мимо них жизни». Писатель Сергей Горный в газете Руль в 1922 году ностальгировал по-своему: «Жизнь прошла. Хочется под дерево снежное подойти и послушать вся жизнь свою. Молчание Павловского парка – самое мудрое и святое, что узнали в жизни. Раскрытые ризы души. Тогда во что-то верили. Прямо в душу входил белый снег. Ничего, ведь, в жизни лучше того, и чище, и серебрянее не было».

В чужой стране, в чуждой среде русские не могли не чувствовать себя инородным телом. Оттого создавали собственный маленький русский мир на чужой территории, ставили себя над окружающей их суетой немецкой жизни и жили мечтой о скором возвращении на Родину. Все ждали: «Скоро ли? Скоро ли подохнут?» – имея в виду падение советской власти. И сами себе из года в год отвечали «Теперь уже скоро». И все надеялись, как пи-сал О.О. Клопотовский под псевдонимом Лери в газете «Руль» в своем стихотворном новогоднем поздравлении с наступающим 1926 годом «Мои пожелания», что « … просто так, без боя,/Как фурункул сам собою/С треском лопнет совнарком». В его поздравлении ярко проявлялась исконная черта русского характера, которой сами же эмигранты стыдились. «Это наша национальная черта, – пишет А. Яблоневский, – черта отвратительная постыдная, слюнтяйская привычка надеяться на других, надеяться на «дурацкое счастье» и не надеяться на себя. Я очень боюсь и очень стыжусь этой национальной черты нашей», – подчеркивает литератор.

Берлинский период многие эмигранты воспринимали как пересидку. Особенно это относилось к первой волне эмиграции, в основной своей массе оценивавшей пребывание в Германии как временное. Однако как пишет эмигрантский поэт под псевдонимом Lolo в стихотворении «Гулькина карьера» в газете «Руль» «Годы шли унылой вереницей, /Беглецы скитались за границей,/ Без надежд, без мысли плодотворной…». И настроение многих из них становилось все удрученнее. От мыслей о самоубийстве некоторых отвлекало только наличие семьи и детей. В газете «Руль» приводится художественный рассказ «Преступник», где эмигрант, отчаявшись, «уже другого выхода нет», идет к реке, «да, нужно кончать, думал он, все пути испробованы и все ни к чему не привело». Но в последний момент его посетила ранее как-то не приходившая в голову мысль, он подумал о жене и сыне «ведь они без меня погибнут», он с ужасом отшатнулся от обледеневших перил. «Нет, придется пойти к табачнику, упасть на колени, унизиться, молить, плакать… Господи, неужели придется испить и эту чашу, только из-за того, что ты лишен даже права на смерть!…» И горькие, безнадежные слезы, закапали на холодную поверхность реки.

Контакты русских с местным населением носили эпизодический, непродолжительный и в основном деловой характер. Эмигранты были погружены в свой собственный мир, оттого тесных межличностных связей сформировано не было. Известная актриса Нина Берберова отмечает, что для нее был только «Русский Берлин», другого она не знала, «немецкий Берлин был только фоном этих лет». Внутренние проблемы русской эмигрантской общины и положение дел на территории покинутой Родины интересовали их гораздо больше экономических, политических, социальных проблем молодой Веймарской Германии. Советский поэт Лев Лунц, прибывший в 1923 году в Веймарскую Германию на лечение, приводит свои наблюдения: «…Русские с немцами вообще не встречаются, не разговаривают, не якшаются. Потому что говорят только друг с другом, покупают в своих русских магазинах, читают русские газеты. Единственный представитель германской нации, с которым эмигрант имеет дело, – это квартирная хозяйка. Отсюда ненависть ко всему германскому… Они не видели ничего немецкого. Ни разу не были в немецком театре, немецком музее. Не прочли ни одной немецкой книги… В автобиографическом романе «Другие берега» Владимир Набоков признает, что за пятнадцать лет жизни в Германии он действительно не познакомился близко ни с одним немцем, не прочел ни одной немецкой газеты или книги и никогда не чувствовал ни малейшего неудобства от незнания немецкого языка. Владимир Набоков представляет свое субъективное, но распространенное в среде эмигрантов отношение к принявшей их на своей территории стране. Он говорит о том, что тысячи русских людей существовали среди «…не играющих ровно никакой роли призрачных иностранцев. Туземцы эти были как прозрачные, плоские фигуры из целлофана, и хотя мы пользовались их постройками, изобретениями, огородами, виноградниками, местами увеселения и т. д., между ними и нами не было и подобия человеческих отношений».

Вся германская действительность неизбежно воспринималась эмиграцией через призму «русскости» и «русского». Любое внутри или внешнеполитическое событие, социальный или экономический факт, повседневное наблюдение отсылали русского эмигранта к покинутой Родине, вызывали бесконечные сравнения и аналогии. Многие действительно присущие немецкому характеру свойства вызывали у русских инстинктивное отторжение. Сам жизненный уклад немцев – с их пунктуальностью, аккуратностью, обывательской скукой, прусской дисциплинированностью – не был близок русским. Известный эмигрантский писатель Роман Гуль сетовал на то, что «немцы – народ прирожденный дисциплине, иерархии, организованности, труду. В них нет стихии русского окаянства». Русские авторы часто подмечали такие традиционно приписываемые немцам черты, как пунктуальность, разумность, умеренность, педантичность, расчетливость. Характеризуя немецкий повседневный быт, Иосиф Гессен использует следующие словосочетания: заскорузлые традиции, закоренелые обычаи и навыки, феноменальная расчетливость, которая иногда исторгала у автора «невольный крик изумления». Однако нередко эти германские особенности воспринимались как нечто, чего вынужденным переселенцам не хватало в хаосе окружающей действительности, в русском духе и бытии. «В Берлине под каждым номером дома, ясным и четким, поставлена стрела. В этом, мол, направлении номера повышаются, идешь сразу куда нужно… В зигзагах прохожих есть отчетливая экономия». «Пустяк, чепуха, мелочь? – вопрошает один из авторов «Руля» С. Горный, и сам отвечает – из мигов складывается экономия нации, почему мы никогда не знаем, куда идти?».

Массовая эмиграция русских после Октябрьской революции была вынужденной и расценивалась самими эмигрантами как временная. В Германии начала 20-х гг. сформировалась большая русская община. Русские эмигранты в Германии 20-х гг. жили прошлым и мечтой о скором возвращении на Родину. Внутреннее состояние переселенцев было подавленным. Контакты русских с местным населением носили эпизодический, непродолжительный и в основном деловой характер. Вся германская действительность неизбежно воспринималась эмиграцией через призму «русскости» и «русского». Русские эмигранты представляли собой диаспору внутри другой страны, которая больше интересовалась своими проблемами и событиями, происходившими в советской России, чем жизнью Германии.

Н.Л. Ильина, кафедра всеобщей истории, Орловский государственный университет
Foto: shutterstock.com

Есть ли связь между отношением к мигрантам и колониальным прошлым Германии?

Впервые в Германии музей публично акцентирует внимание на колониальных корнях своей коллекции. «Кунстхалле Бремен» – первый в выставочный центр страны, который выявляет и изучает экспонаты своей коллекции с колониальными и расистскими деталями. Куратор выставки «Слепое пятно», открывшейся в начале августа, антрополог Джулия Бинтер, утверждает, что взгляд в прошлое может изменить современное отношение к «иностранцам».

Целью новой экспозиции является размышление о колониальном прошлом в Бремене, который был центром международной торговли в XVIII – XIX веке – на пике европейского колониализма. Выставка также стремится пересмотреть текущие актуальные проблемы, такие как глобализация, миграция и идентичность. Куратор надеется, что «Слепое пятно» станет примером для других музеев Германии.«Исследования колониального прошлого в ФРГ были обширными. Теперь пришло время начать общественную дискуссию и спросить, что мы можем извлечь из этих исследований», – говорит Джулия Бинтер.

«Многие из предрассудков, сложившихся о людях, которых мы считаем «иностранными» (например, о беженцах), возникли в колониальный период. В то же время в глобальном экономическом и политическом балансе сил с тех пор мало что изменилось. Только когда мы узнаем нашу собственную историю со всеми её темными сторонами, мы сможем позитивно рассматривать настоящее и будущее. Это жизненно важно для глобализированного общества», – утверждает куратор выставки.

Важность изучения искусства колониального периода в наши дни Джулия Бинтер объясняет так: «Колониальное мировоззрение и образы продолжают существовать в сознании европейцев десятки лет после окончания той эпохи. Мы все ещё окружены расистскими и «экзотическими» образами, которые влияют на то, как мы уживаемся с людьми, которых считаем «чужими». Цель выставки «Слепое пятно» – изучить последствия колониальной политики в произведениях, созданных в ту эпоху».

Для участия в подготовке выставки музей привлекал иностранцев. Так, с ним сотрудничал нигерийско-немецкий художник Нгози Шоммерс.

Джулия говорит, что Бремен особенно интересен для изучения тематики, представленной в выставке. «Во время немецкого колониализма Бремен стал ведущим центром торговли колониальными товарами и местом прибытия и отправки мигрантов. Все эти международные связи города оставили свой след и в «Кунстхалле Бремен». Именно торговцы в 1823 году основали в Бремене Kunstverein (художественная организация). Благодаря Kunstverein была собрана очень ценная коллекция, на базе которой в 1900 году основали музей Kunsthalle», –говорит куратор.

Выставка «Слепое пятно» фокусируется на роли «другого» в нашей жизни и разрушении стереотипного образа иностранца. «Модерные европейские художники уделяли много внимания искусству и людям, которых они считали «чужими». Среди этих художников – Эмиль Нольде, Макс Пехштейн, Эрнст Людвиг Кирхнер. Их работы входят в коллекцию музея Бремена. Мастера часто сознательно интегрировали в свои произведения стереотипные представления, которые распространялись наукой и средствами массовой информации в колониальный период. На выставке эти европейские перспективы представлены в диалоге с историческими и современными художественными позициями из разных глобальных контекстов», – говорит госпожа Бинтер.

Джулия Бинтер изучала социальную и культурную антропологию, а также вела театральные, кино- и медиа-исследования в Вене и Париже. Недавно она получила докторскую степень в Оксфордском университете. Выставка «Слепое пятно» будет проходить в «Кунстхалле Бремен» до 19 ноября.

Алла Треус
Foto: wikimedia, Немецкий лорд-колонист в Того, ок. 1885 г.

Как это было: попытки возрождения поселений советских немцев в Украине

С момента развала СССР в странах, внезапно получивших независимость, начался ряд политических процессов, направленных на формирование жизни в новых условиях. Одним из таких течений стало реабилитационное движение советских немцев, в задачи которого, помимо возрождения АССР Немцев Поволжья, входило и возрождение национальных немецких районов, существовавших до Великой Отечественной войны.

Например, только в одной Украине до 1939 года учёные выделяют 9 немецких национальных районов, где проживало более 400.000 жителей, а также ряд районов смешанного типа. Разумеется, что в этих административных единицах были собственные органы местного самоуправления: депутаты, главы поселковых и сельских советов, секретари и т. д. Информированием населения занималась районная немецкая пресса, например, такие газеты как «Der sozialistischer Vormarsch» Карл-Либкнехтовского района Одесской области, «Deutscher Kollektivist» и «Für bolschewistische Kollektive» Молочанского района Запорожской области, а также издания на украинском языке.

Разумеется, что с такой богатой историей Украина должна была стать объектом внимания национально-реабилитационного движения этнических немцев. С обретением независимости в стране начинаются демократические процессы, которые широко афишируются на международном уровне, налаживается взаимодействие с зарубежными государственными и общественными структурами. В самой стране активно начинается процесс установления контактов этнических сообществ со странами своего происхождения. В 1989 году формируется Украинское республиканское общественно-политическое и культурно-просветительское общество советских немцев «Возрождение», при областных отделениях которого создаются коммерческие предприятия. Их цель – создание бизнес-структур, направленных на финансовую поддержку немецких организаций.

Так, например, в 1990 году при Днепропетровском областном обществе советских немцев «Возрождение» была создана научно-производственная компания «Мир», в планы которой входила научная, экономическая, производственно-техническая и сельскохозяйственная деятельность. Как только были сделаны первые шаги по организации экономических проектов, руководители немецких организаций уже могли обратить своё внимание на необходимость возрождения этнических поселений. Поэтому, начиная с 1990 года, лидеры немецких обществ предпринимают попытки воссоздать немецкие административные единицы. Например, по инициативе Днепропетровского областного общества советских немцев «Возрождение» было принято решение исполнительного комитета Днепропетровского областного совета народных депутатов «Об образовании поселения советских немцев» № 211 от 24 мая 1990 года. Согласно этому документу, было решено считать целесообразным создание компактного поселения советских немцев на территории села Любимовка Днепропетровского района, а также поручено исполкому Любимовского сельсовета и администрации совхоза «Украина» принимать на проживание и работу переселенцев из числа лиц немецкой национальности.

Также последовательно внедрялись инициативы по созданию модульных городков для немцев-переселенцев из стран бывшего СССР, в которых начались гражданские волнения. В январе 1992 года Президент Украины Леонид Кравчук открыто заявил, что правительство готово принять 400.000 немцев и расселить их в Украине. В дополнение к его словам в этом же году был учреждён Украинско-немецкий фонд, в задачи которого входила организация и финансирование мероприятий по возвращению депортированных немцев в места их исторического проживания на территории Украины и создание коммерческих предприятий.

Как следствие, возник ажиотаж: местные органы власти стали активно подавать заявления в областные комиссии по делам переселенцев, приглашая немцев-специалистов. К примеру, на начало 1993 года в Днепропетровской области было согласовано расположение немецких поселений в четырёх районах области, оформлены акты выбора строительных площадок и созданы временные поселения с мобильными контейнерными домами системы «Пионер-2».

В Николаевской, Херсонской и Одесской областях было начато строительство 12 постоянных жилых поселений для немцев. За год работы фонда в Украину переехало и разместилось более 1.500 переселенцев. К концу 1993 года в Украину переехало ещё 2.000 человек.

Через год была создана Межправительственная украинско-германская комиссия по делам депортированных немцев, возвращающихся в Украину. Её цель – координация работы центральных и местных органов исполнительной власти, обеспечение решения комплекса вопросов добровольного возвращения в Украину депортированных немцев и их расселения.

Но, не смотря на заявленные цели, время показало, что подобные инициативы без реальной комплексной поддержки – невозможны. В частности, реализация проектов столкнулась с такими проблемами, как нехватка жилья для немцев-переселенцев, недостаточная прозрачность распределения финансовой помощи из-за рубежа, нерешённость вопроса об упрощённой процедуре получения гражданства, а также постепенный отход украинского и немецкого правительств от вопроса полноценной реабилитации репрессированных немцев. В свою очередь, по сообщениям ежемесячной газеты немцев Украины «Deutscher Kanal» подобная ситуация «разрушила веру и надежду немцев на восстановление справедливости и спровоцировала дальнейший рост выездных настроений».

Евгений Гессен

Советские немцы в исправительно-трудовых лагерях Урала в годы Второй мировой войны

Советские немцы в исправительно-трудовых лагерях Урала в годы Второй мировой войны С каждым годом от нас уходят те, кто пережил Вторую мировую войну, те, кто помнит ужасы, голод и разруху послевоенных дней. Та жестокая война не признавала никаких международных правил: фашистские войска планомерно уничтожали военнопленных и мирное население, расстреливали и сжигали сотнями тысяч представителей «неарийской» расы на захваченных территориях. В ответ на их действия война породила невиданное явление – массовые трудовые армии.

С точки зрения советского руководства, трудармии являлись не местом для отбывания наказания, и не лагерем для военнопленных, а обширной системой трудовой повинности для гражданского населения Советского Союза. После указа Верховного Совета СССР от 22 июня 1941 года о введении военного положения, власти получили право привлекать советское население для строительства и ремонта оборонных сооружений, промышленных объектов и к возведению закамуфлированных концлагерей ГУЛАГа, позднее прозванных «трудовой армией».

После развала Советского Союза было рассекречено большое количество документов, касающихся положения немцев на Урале. Помимо многонациональных групп, здесь была и отдельная категория граждан, о которой долгое время предпочитали молчать – это советские немцы. Именно они были частью той великой рабочей силы, которая совместно со многими советскими гражданами оказались «трудомобилизированными». Фактически главное предназначение «трудармий» – полная изоляция от общества и умерщвление «социально опасного» немецкого «контингента» через привлечение к каторжному труду на самых опасных участках.
Уральский регион стал центром оборонного производства. Как отмечают советские историки, за период с 1941 по 1942 год из 1.523 эвакуированных заводов сюда прибыло 730 предприятий. Но вся эта масса тяжёлой промышленности Урала строились не силами комсомольских бригад, а создавалась на крови и костях заключённых исправительно-трудовых лагерей.

Опасаясь массового перехода немецкоязычного населения на сторону фашистской Германии, советское командование приступило к отзыву из Красной Армии военнослужащих этой национальности. Теперь уже бывшие защитники Родины направлялись в ИТЛ по всему Советскому Союзу, в том числе в Удмуртскую АССР и Молотовскую область. Ещё в сентябре 1941 года началась активная подготовка местных лагерей к массовому приёму русских немцев. Так, выполняя секретное постановление НКВД СССР, начальники исправительно-трудовых лагерей Усольлага (г. Соликамск) и Ивдельлага (г. Ивдель) рапортовали, что готовы разместить на вверенных им участках 39.000 «неблагонадёжных» мобилизованных немцев.

Условно все лагеря, где размещались немцы, разделялись с учётом полового признака на три категории: исправительные учреждения мужского типа, женского типа и лагеря смешанного содержания. Однако Уральские ИТЛ немного отличались от всесоюзных и разделялись только на два типа: мужские (Соликамлаг, Севураллаг, Тагиллаг, Тавдинлаг, Богословлаг) и лагеря совместного содержания (Усольлаг, Бакаллаг, Ивдельлаг, Востураллаг). Причиной такого решения руководства исправительных лагерей считается специфика развёртывания на Урале широкомасштабного строительства, где требовалась только грубая мужская сила. По мнению НКВД, строительство отдельных женских ИТЛ являлось расточительством в сложные военные годы и не могло отвечать поставленным задачам.

В книге «Памяти немцев-трудармейцев Богословлага 1941-1946 гг.» приводится довольно точная статистика участия немок в составе трудомобилизированного контингента. Например, если за 4 года существования ИТЛ Богословлага через него прошло 110 женщин, то уже в Тагиллаг и в ИТЛ Бакалстрой-Челябметаллургстрой (БМК-ЧМС) было направленно 1.008 и 1.500 немок соответственно. При этом стоит отметить, что исправительно-трудовой лагерь БМК-ЧМС по праву считается одним из самых опасных лагерей Уральского региона после Богославского. Согласно рассекреченным архивным данным, за всё время его существования средний уровень смертности среди немцев-трудармейцев достигал 17,3 % (вторая по смертности группа после заключённых), а количество демобилизованных по инвалидности – 34,7 %.

Январь 1942 года стал переломным моментом в истории советских немцев. Отныне советское правительство решило отказаться от частичной мобилизации в рабочие колонны граждан немецкой национальности. Выполняя постановление №1123 «О порядке использования немцев-переселенцев призывного возраста», ГКО СССР 10 января 1942 г постановил начать массовую мобилизацию свыше 120.000 человек, которых ранее принудительно выселили.

Таким образом, уже к лету 1942 года большинство лагерей уральского региона были существенно реорганизованы. Если ранее в ИТЛ преобладали заключённые, совершившие тяжкие или политические преступления, то теперь здесь содержались ранее свободные граждане Советского Союза.

При этом контингент мобилизованных немцев кардинально увеличился и в среднем составлял 46 %. Стоит отметить, что в Соликамлаге и Бакаллаге количество советских немцев было намного выше (56 % и 99,8 % соответственно).

Во всех лагерях Урала первоначально существовало чёткое разделение заключённых на уголовников (проходивших в отчётной документации под литерой «А») и мобилизованных советских немцев (литера «Б»). Согласно внутренним документам НКВД, такое решение было вызвано желанием доказать всем трудомобилизированным немцам, что советская власть не приравнивает их к «врагам народа», и данное заключение является вынужденной мерой военного времени. И это требование неукоснительно выполнялось. Так, в одном из документов «Баластроя» (позднее «Челябметаллургстрой») лагерное руководство отчитывалось депутату Белобородову: «В целях обеспечения полной изоляции мобилизованных немцев, работающих на территории Бакальского комбината, создано круглосуточное оцепление и полностью исключена вся внешняя связь спецконтингента». Аналогичный подход был введён и в других ИТЛ НКВД. В Вортураллаге, например, советские немцы размещались в отдельных бараках, которые в свою очередь разбивались на секции по 20-30 человек. На Богословском строительстве «трудомобилизированные» содержались в постройках общей площадью 10.000 кв. м. В каждом бараке назначались ответственные за поддержание порядка и уборки помещений, преимущественно из граждан, временно освобождённых от тяжёлого физического труда.

Примечательно и то, что «трудомобилизованных» не лишали избирательных прав и даже… не лишали членства в ВПК (б). Однако все партийные собрания в лагерях больше походили на фарс и никогда не выходили за формальные рамки лагерного руководства. В ряде ИТК Урала комсомольские и партийные организации и вовсе не существовали, при этом у большинства новоприбывших советских немцев никто не стремился отбирать заветные партбилеты. Часть немецких коммунистов в Краслаге, шокированные нарушением всех прав и свобод, пытались повлиять на лагерную охрану и написали коллективное письмо в ГУЛАГ НКВД СССР с требованием прекратить все противоправные действия против «трудомобилизированных». Ответ себя не заставил долго ждать.

В срочном порядке из Москвы в Краслаг прибыла комиссия во главе с генералом Генкиным и потребовала всех коммунистов 1-го отряда сдать партбилеты, но партком воспротивился, и впоследствии это решение им дорого обошлось. В лагере немедленно создали суды-тройки и осудили зачинщиков на длительные тюремные сроки в суровых лагерях Крайнего Севера. Остальных этапировали в Усольлаг, Каругольлаг и Вятлаг. Только после смерти Сталина удалось добиться частичной реабилитации обвиняемых в «деле немцев-коммунистов», но, к сожалению, многие не дожили до этого времени.

Но далеко не все немцы-коммунисты избирали такой путь и шли на открытую конфронтацию с лагерным руководством. Доведённые до крайнего физического и морального изнеможения, некоторые соглашались на сотрудничество и переквалифицировались в тайных доносчиков. Количество таких людей было довольно велико и среди беспартийных немцев. В конечном счете, все они служили одной лишь цели – выявлять предателей народа, затаившихся среди лагерного контингента. Именно с подачи таких «стукачей», лагерная охрана была осведомлена о текущем состоянии дел и задавливала в зародыше любые попытки неповиновения. Все «шкурники» прекрасно осознавали, что каждый донос будет стоить жизни «трудомобилизированному» немцу, но всё равно продолжали вести свою деятельность. В книге «Зона полного покоя» Герхард Вольтер рассказывает, что за хорошую работу таким лагерным элементам полагалось более щедрая пайка и тёпленькое место в лагерной обслуге.

Основные исправительно-трудовые лагеря Урала

К маю 1942 года на Урале активно функционировали 9 из 15 исправительно-трудовых лагерей, в которые размещались трудовые колоны мобилизованных немцев. Тагиллаг был организован 27 ноября 1942 года и предназначался для обеспечения рабочей силы второй «сверхлимитной» очереди коксохимического и металлургического Ново-Тагильских заводов. В первый год смертность заключённых составляла 44 %. За время существования Тагиллага через него прошло около 15.000 советских немцев. Принудительную мобилизацию в данном ИТК условно разделяют на три периода. Во время первой всеобщей трудомобилизациии главными источниками поступления немецкого контингента послужили местные военкоматы – Павлоградской (66 %), Семипалатинской (29 %) областей Казахской СССР. Вторая отличалась привлечением жителей из числа местных немцев в основном из Свердловской и Омской областей. В связи с переполнением, третья мобилизация не коснулась данного лагеря.

Печально известный ИТЛ Бакалстрой-Челябметаллургстрой, расположенный в Челябинске, до 1943 года носил другое название – Бакаллаг. Именно сюда в 1942 году прибыли первые военнопленные вермахта. Общая численность трудармейцев в Баккалаге (без учёта военнопленных и привлечения спецстроительных батальонов) за 4 года составила около 90.000 человек, из которых 37.086 были советскими немцами. На данный объект отправлялись преимущественно депортированные немцы из таких регионов, как Поволжье (30 %), Молдавия и Украина (28 %), Кавказ (9 %). Коренных немцев-уральцев здесь находилось не более 3 %. Часть немцев призывного возраста, которые работали на спецзаводах и имели бронь, не оставляла своих попыток попасть на фронт. Но вместо желанного статуса защитника Родины, в большинстве случаев их ожидали исправительно-трудовые лагеря.

В своей книге «На костях трудармейцев» Александр Нахтигаль описывает воспоминания одного из местных немцев: «Не дожидаясь призыва, я решил сам обратиться в ближайший военкомат. И меня мобилизовали… на «Бакалстрой». Только когда мы подходили к посёлку, то заметили первые сторожевые вышки. «Вот это да, наверное, будем охранять заключённых», – предположил один из нас. Но каково было наше удивление, когда после формального приёма нас всех отправили в тот самый лагерь, только в качестве арестованных. По иронии судьбы такая же участь ждала и этапировавшего нас офицера, слишком уж подозрительную фамилию он носил. И такие случаи были не единичны. Среди заключённых оказалось довольно много советских солдат и офицеров немецкой национальности».

Руслан Мороз
Foto: shutterstock.com