«24 августа 1941 года. Мы отомстим за тебя, товарищ Гофман!». К 75-летию депортации советских немцев вспоминается…

Газета «Комсомольская правда» от 24 августа 1941 года

…а спустя 4 дня советские немцы подверглись депортации и были объявлены врагами…

«Перед нами комсомольский билет № 12535944, обгорелый, залитый кровью, пробитый фашистским штыком. Этот билет принадлежит отважному красноармейцу Генриху Гофману, зверски замученному гитлеровскими извергами!

Генриху было 20 лет, год назад он вступил в комсомол. Билет был ему вручен 31 августа 1940 года.

Уроженец Республики Немцев Поволжья, красноармеец Гофман был горячим патриотом нашей родины! Немец по национальности, он искренне ненавидел фашистов, ввергнувших немецкий народ в бездну позора.

Генрих был храбрым бойцом и самоотверженно сражался с врагами. Он дрался так, как подобает комсомольцу. Будучи тяжело раненым, Генрих попал в плен к фашистским палачам.

Злодеи пытали храброго героя, но жестокие пытки не сломили его духа. Подлые фашисты отрубили ему обе руки, выкололи глаза, отрезали язык. Они прокололи ему штыком грудь и комсомольский билет, который он хранил на груди, был обагрён кровью Генриха. Рядом с трупом Генриха, из обрубков человеческого тела звери — гитлеровцы — выложили пятиконечную звезду.

Так расправились с молодым патриотом проклятые германские убийцы.

Кровь Генриха, кровь наших братьев взывает к мщению.

Комсомольский билет, политый кровью отважного юноши, боевые друзья Генриха берегут как знамя!

Они поклялись над ним сражаться до конца, пока не будет уничтожена фашистская гадина, пока пламя нашей мести не испепелит двуногого зверя, меченного чёрной свастикой!

Кровь за кровь, смерть за смерть, заплатим мы палачам!»

Статья из газеты «Комсомольская правда» от 24 августа 1941 года

«Герой без звезды героя». К 75-летию депортации советских немцев вспоминается…

«Ваш командир - немец. Он погубит вас, а потом сдастся!»

Quelle: Бюст Н. А. Гагену в городе Ельня, Wikimedia

Николай Александрович Гаген родился 24 марта 1895 года в посёлке Лахта под Санкт-Петербургом. Его предки происходили из города Венден (Цесис, в русской летописи Кесь) — бывший замок Ливонского ордена неподалеку от Риги.

Семья Александра Гагена учёного-агронома приехала в село Промзино Алатырского уезда Симбирской губернии (так в то время называлось Сурское) в 1900 году по приглашению графа Рибольера, который позвал отца семейства на должность управляющего его имением. В роду обрусевших немцев Гагенов большинство мужчин были аграриями, и тогда никто не мог предположить, что одного из его детей — Колю – ждет совсем другая судьба и в будущем он станет талантливым полководцем.

Отец будущего генерала — Александр Карлович — родился в России. Окончил Мариинское земельное училище в Саратовской губернии со званием учёного управителя. 7 мая 1893 года женился на Вере Ивановне Орловой, которая родилась в 1869 году в Петербурге, имела хорошее образование, владела французским и немецким языками.

В 1910 году Николай поступил в Алатырское реальное училище, но закончить его не успел. В июне 1915 года отправился добровольцем в армию, но прежде чем попасть на фронт, закончил Киевскую школу прапорщиков, получив офицерский чин.

В феврале 1918 года он попал в плен вместе со штабом дивизии и был направлен в концлагерь в Пруссии, где пленных содержали в тяжелых условиях. Враги, узнав, что он немец по национальности, предложили ему присягнуть кайзеру Вильгельму. Николай Гаген категорически отказался, а в декабре 1918 года с сильно подорванным здоровьем вернулся домой в Промзино.

Уже летом 1919 года начал службу в Симбирской Краснознаменной пехотной школе, командовал взводом, ротой, потом батальоном. Служил в различных воинских частях Приволжского военного округа, а в 1938 году стал начальником Казанского пехотного училища. В 1939 году его принимают в ВКП (б). Правда, заявление о приеме в партию он подал восемью годами раньше. Таким «рекордным» кандидатским стажем Гаген был обязан своей национальности.

В начале 1940 года в звании полковника он был направлен в Уральский военный округ, чтобы сформировать новую стрелковую дивизию. И уже 14 июня 1941 года созданная им 153-я дивизия получила приказ выехать на учения в Белоруссию. Ранним утром 22 июня, когда первые ее эшелоны выгружались на вокзале Витебска, началась война. 5 июля дивизия вступила в бой, приняв первый удар фашистских танков. За четыре дня ее воинам пришлось отразить 26 танковых атак противника, но германские войска прорвали оборону на флангах, и дивизия оказалась в окружении. На нее обрушился удар двух эсэсовских дивизий при поддержке полусотни бомбардировщиков. На головы окруженцев сбрасывали листовки «Ваш командир — немец. Он погубит вас, а потом сдастся!». Но бойцы не утратили доверия к своему командиру, дивизия вышла из окружения, разгромив несколько моторизованных колонн противника и собрав по пути сотни красноармейцев из других воинских частей.

Потом дивизия Гагена участвовала в Смоленском сражении и битве под Ельней, где советские войска впервые перешли в наступление — там она получила звание 3-й гвардейской. После гвардейцы Гагена были переброшены на Ленинградский фронт и заняли оборону под Волховым. Через короткое время Николаю Гагену, которому только что присвоили звание генерал-майора, было поручено принять командование оперативной войсковой группой, преобразованной впоследствии в 4-й гвардейский корпус. Именно он сыграл решающую роль в Волховской наступательной операции, которая «перемолола» все вражеские резервы, готовившиеся к взятию города. Потом корпус генерала Гагена стал на пути танков Манштейна, идущих на прорыв к окруженным в Сталинграде войскам Паулюса. Будучи назначенным командующим армией, Николай Александрович, в частности, внес огромный вклад в победу на Курской Дуге, освобождал Донбасс и Молдавию, участвовал в Балатонской операции.

Дважды его представляли к званию Героя Советского Союза, но оба раза он получил орден Ленина, был награжден четырьмя орденами Красного Знамени, орденом Суворова I степени, двумя орденами Кутузова I степени, Богдана Хмельницкого I степени и Суворова II степени, орденом Великобритании и Югославии, а также разными медалями. Войну закончил в звании генерал-лейтенанта, хотя, если бы его победы были оценены по достоинству, мог вполне дослужиться до маршала. Вероятно, проблема состояла в том, что его не перестали воспринимать как выходца из немецкого рода. Но за званиями и должностями Николай Александрович никогда не гнался. Он честно служил, отдавая свои знания, опыт и силы на благо Родины, и его имя навсегда вписано золотыми буквами в ее историю.

Валентин Галушка

«Воспоминания о советских немцах»

Родился я в маленькой деревушке в Татарской АССР в 1946 году. Всего одна улица. Домов примерно 14. Кажется, в 1950 году, а может, в 51-м всю деревню ликвидировали. Предложили завербоваться. От этой «добровольной» вербовки крестьянину было трудно отказаться, так как он лишился дома и своей землицы в 15-20 соток. Куда бы вы думали вербовали крестьян? Да, в «Немцеповолжье». Так тогда называли ваш Дом, вашу Малую Родину. Наверное, надо было заселить крестьянами пустующие земли. Ехали в той самой пресловутой теплушке вместе с детьми, со скарбом, со скотом, картошкой, некоторыми простейшими сельскохозяйственными орудиями труда. На Волге на машинах доставили в какую-то деревню и дали дом. Это был немецкий дом. Помню, в этом доме печку и топку со вмазанным в неё огромным котлом, чего у русских никогда не было. Вероятно, в этом котле варили скотине еду. Помню, моя младшая сестрёнка упала попкой в пустой раскалённый котел. К счастью, её мгновенно успели выхватить, но всё же кожица осталась там. Освещения никакого. Лампы на керволине. Этого слова больше никогда не слышал. Смесь из бензина и керосина. Очень опасная смесь, так что в первый же год напротив нашего дома сгорел другой дом. В подвале от спички взорвались газы, и керволин загорелся.

Отец смог прожить в этой деревне только один год. Очень простая причина. Русские крестьяне средней полосы полагались на картошку со своего огорода, а здесь она без полива не росла. И вообще, совсем другие климатические условия, совсем другое земледелие, другие овощи и фрукты. Можно представить себе, как первые немцы, приехав из лесной Германии, приспосабливались к климату и приспособились настолько, что колхозы, организованные там, были известны во всём СССР как передовые хозяйства.

Вернулись снова в Татарию, в соседнюю деревню, и ещё через три-четыре года, кажется в 1955 году, отец поехал в другую деревню, в Сибирь. Тут надо заметить следующее. В те годы из деревни крестьянин так просто уехать не мог. Ему не давали паспорт. Мой отец с четырьмя классами образования, инвалид войны (без ноги) имел уже четверых детей, в том числе и меня, после первого класса потерявшего руку: упал с дерева, открытый перелом и гангрена. Отец считал, что меня надо учить, и стремился куда-нибудь переехать, где, по его понятиям, жить лучше. Куда он мог поехать? Он ничего не знал. И тут из тюрьмы вышел его брат. Тоже инвалид войны, без руки. В тюрьме он отсидел лет восемь-десять. Позже на сайте памяти Татарстана (с реабилитациями) я прочитал, за что он сидел. Сидел по доносу: он, оказывается, «ругал Черчилля». Дядя поселился в Сибири, по-видимому, рядом с колонией, где сидел. Мир казался ему прекрасным. Он работал пастухом, на лошади пас коров. Отец получил письмо от брата о хорошей жизни, вырвал в колхозе паспорт, мотивируя своей инвалидностью и мной, мигом собрался. Всё распродал и на эти деньги смог переехать. Ехали долго. Догадайтесь с одного раза, на какой станции в Сибири высадилась наша семья, чтобы уйти пешком с котомками в деревню дяди? Догадались? Да, это была хорошо известная вам станция Трудармейка (станция Трудармейская, Кемеровская область). Позже я узнал, что это один из крупных пунктов высылки российских немцев. И само название станции связано именно с этими событиями. Дошли до деревни. Отец на деревянной ноге, тоже всемирно известное кустарное изделие. Делали из куска дерева. Пришли, и радость мгновенно ушла. Дядю пленила свобода, а для нас в лесной деревне не было ни школы, ни магазинов, ни возможности содержать семью. А у отца полное отсутствие денег и четверо детей. Тот мизер, что он собрал, ушёл на переезд. Наступил кризис, голод и постоянный плач матери.

Каким-то чудом отец узнал, что не очень далеко, по железной дороге, в шахтёрском городе Прокопьевске Кемеровской области живёт его племянник. Думаю, что многие из вас и этот город хорошо знают по собственным судьбам. Но об этом чуть позже. Племянник отца, мой двоюродный брат, жил в очень характерном для того времени двухэтажном деревянном бараке. Однокомнатная квартира без удобств, без воды. Их трое и нас шестеро, площадь квартиры не более 12 кв. метров. Он пустил нашу семью. В те времена люди могли так поступать. Жить двум семьям было невозможно. Чуть больше квадратного метра на человека. К счастью, в этом же подъезде на втором этаже освободилась квартира, и отец «самоволкой» захватил её. Каким-то чудом руководство шахты им. Ворошилова не выкинуло нас из этой квартиры, тогда бывали и такие чудеса. Отец начал работать на конном дворе шахты имени Ворошилова. Начальник конного двора, Миллер, из числа высланных немцев.

Насколько помню по отзывам отца, хороший был начальник. В городе без канализации отец работал ассенизатором. Лошадь, телега, черпак, выгребные ямы, ежедневные разъезды по городу. Жители Прокопьевска хорошо знали этих тружеников и пользовались их услугами, обращаясь с просьбами завести выгребное на огороды в качестве удобрений. Стоила эта услуга одну бутылку водки. Для неграмотного и инвалида это была самая оплачиваемая работа «на поверхности», как говорили шахтёры, а отцу надо было кормить четверых детей. С получки нам, детям, покупали лакомства, это были колбаса и конфеты-карамель.

Я должен был идти в пятый класс, но лето, бегаем по улице. После всех деревень трущобы Березовой рощи, шахтёрского района г. Прокопьевска, казались мне удивительным городом. Удивительным было и то, что вокруг было много немцев. Прямо в моём подъезде жил горбатый дядя Максим Франк с женой и двумя детьми — Лидой и Вовой. Работать он не мог и, чтобы прокормиться, в стайке выращивал свиней. В бараке напротив жила семья Кенигов: мать и двое детей — моих друзей, с которыми и сейчас поддерживаем связь: Артур (сейчас в Берлине) и Володя (сейчас в Томске). В бараке наискосок — семья Эртелей с девочками, с которыми дружила моя сестрёнка. Напротив нашего барака, на параллельной улице, в простеньком собственном доме (который казался нам хоромами) жила семья Таран и девочка Галя Таран (сейчас живёт в Омске), одноклассница и моя первая тайная любовь (шестой класс). И другие немцы жили на этой улице из бараков, фамилии которых сегодня не помню.

В школе № 9 в классе тоже было много немцев-одноклассников. Помню некоторых своих друзей: Виктора Кисса, Галю Таран, Эмму Кербс. Связи с Эммой Кербс были потеряны сразу после школы, с другими общаемся и сегодня. Было и много других детей немцев, но сейчас не помню их фамилий.

Но вот ещё одно воспоминание. Был у меня дружок из русских, тоже одноклассник. Он говорил мне, что его отец был начальником лагеря военнопленных немцев. Не знаю, насколько это правда, но факт, существующий для нас уже в прошлом, что в Прокопьевске были лагеря пленных немцев, тогда это мы как-то знали. Более того, говорили, что наиболее добротные дома из дерева, а также весь каменный центр Прокопьевска построили именно они. Дома эти и сейчас стоят, и подобные им я видел в других городах, например в Тюмени, где проживаю сейчас. Наверное, в Прокопьевске после освобождения могли остаться и некоторые из пленных немцев, иногда читаю о таких случаях. Но мне ни с кем из них встречаться не приходилось. Так что в Прокопьевске судьба столкнула российских немцев, воевавшее поколение русских, воевавшее поколение немцев из Германии и послевоенное поколение детей всех этих наших отцов. Не припоминаю, чтобы в те годы или позже мы как-то плохо относились друг к другу. Напротив, были друзьями. Не припоминаю, чтобы мой неграмотный отец, инвалид, прошедший всю войну, когда-нибудь плохо говорил о солдатах, противостоявших им. Он просто не вспоминал об этом, а мы не интересовались. Правда, в более поздние времена его приглашали в школы на 9 мая, и он рассказывал, но не о людях, а о железе, о танках, которые ему приходилось подбивать. По-видимому, интуитивно, своей крестьянской душой он чувствовал подневольность солдат с той и с другой стороны и жалел погибших и искалеченных. Какой-то рок сталкивает людей, народы и государства, и более поздние попытки объяснения событий… ничего не объясняют. Что касается послевоенного поколения, то всех нас тянет в эти трущобы Прокопьевска. На месте Березовой рощи сейчас каменноугольный разрез. Молодость! Всё кажется прекрасным, и тяжелое не вспоминается. Вот совсем недавно мне пишет мой берлинский друг, кстати, центр общения многих из нашего детства. Спрашивает, буду ли я этим летом там. У нас может произойти коллективное празднование семидесятилетия одноклассников.

Ответил: постараюсь. Всё описанное — это ещё не конец общения с немцами. Переезжаю в Тюмень по распределению после окончания механико-математического факультета Томского университета. Чуть-чуть «встал на ноги». Купил «дачу», вы знаете, что это такое. Маленький домик, 15 кв.м. (мимоходом замечу: в детстве мы вшестером жили на 17 кв. м.), и 4 сотки земли. Догадайтесь, у кого купил. У Фриды Кондратьевны. Немка с русской фамилией, по мужу. Она, центр активности семей двух русских братьев, один из которых её муж. Они построили рядом три одинаковые дачи, одинаковые домики и одинаковые участки. Одна из дачек предназначалась для сына Фриды Кондратьевны. Он отказался ею заниматься, и дачку продали мне. Семья Фриды Кондратьевны была удивительной. Её русский муж Николай за годы совместной жизни стал немцем больше, чем сама Фрида Кондратьевна. Он выходил утром в 9 часов на свой участок. В перчатках, белой рубашечке, с инструментом: лопатой, граблями или чем-то ещё. В обед, ровно в 13 часов, обедал. Немного отдыхал, тем же парадом выходил после обеда. В 17 часов работу заканчивал, затапливал баньку, мылся и после ужина, ещё более красивый, сидел в садике на лавочке. Фрида Кондратьевна долбила его за эту его немецкость, за этот Ordnung, но поделать ничего не могла. Разительно отличалась наша работа на земле. Мы ползком, на животе с раннего утра и до позднего вечера. Приезжали-то только на субботу и воскресенье, а сделать надо было много. После захода солнца Николай и Фрида приглашали нас помыться в их баньке, что мы и проделывали с большой радостью.

У Фриды Кондратьевны была жива мать. Она постоянно проживала на этой дачке, свободно говорила по-немецки, по-русски с акцентом. Она частенько выходила на лавочку с прялкой, и я частенько беседовал с ней. Прялка была уникальной. Это было деревянное произведение искусства с колесом, ножным приводом, с рисунками на прялке и веретенах. Бабушка утверждала, что эту прялку привезли из Германии ещё первые переселенцы.

Однажды на мою дачку приехали немцы из Берлина, тогда ещё ГДР. Сходили с ними за белыми грибами, они их называли Steinpilz (кажется, так, записываю по памяти, сознательно не гляжу в словарь). Они ходили по нашему огородику и говорили, что почти всё у нас нерационально. Рассказывали про свои Klеingarten – участки в одну сотку, с которых они собирали по четыре урожая. Мы пытались оправдываться, убеждая их, что смысл нашего огородика вовсе не в урожае, а в том, чтобы физически помучиться на природе, на чистом воздухе. Умалчивая, что и нам бы хороший урожай не повредил. Говорили, что это ведь очень хорошо лечит душу, психику. Наверное, после объединения немецких земель Klеingarten исчезли (отметим, что не исчезли, и ими с большим удовольствием продолжают заниматься как многие местные немцы, особенно пенсионеры, так и приехавшие российские немцы.

Нам хотелось встретить немцев очень хорошо, и пришла в голову мысль пригласить на обед соседей. Но все они были на работе. Пришла только бабушка. Она знала, что встретится с немцами из Германии и очень волновалась. В те годы это было почти невероятное событие. Бабушка надела белый платочек и в белом полотенце принесла гостинец к столу. Думаю, вы догадались, что она принесла. Это было сало, засоленное ею лично. Свинью они вырастили сами. Это был немецкий продукт, вкусный, вероятно с немецкими секретами приготовления. Немцы и бабушка поговорили по-немецки. Берлинцы определили, что у неё баварский говорок. Бабушка умерла после того, как заболела от укуса энцефалитного клеща на даче.

И совсем уж недалекие события продолжают эту цепочку моих отношений с немцами. Поехали мы как-то на курорт в Чехию. Курорт Мареанские Лазне. Однажды в сауну одного бассейна, где я частенько расслаблялся, зашла компания голых людей. В сауне много народу из разных европейских стран. Зашедшие, немного погревшись, на чистейшем русском языке стали объяснять, что в Германии повсеместно принято в сауны ходить в голом виде. Я засомневался в этом, но спорить не стал. Это европейская толерантность, нам и сегодня не очень привычная. Разговорились. Это были немцы, лет 20 назад переехавшие в Германию из Омской области. В Германии они фермеры.

А в январе этого, 2016, года на конференции в МГУ встречаюсь с немцами из Берлинского технического университета. С одним из них мы учились в МГУ на одной кафедре, но в разное время. Мир тесен, а земля круглая.

Утро, уже заканчиваю эту заметку и вдруг подумал: сейчас я пойду на работу в свой университет. А ведь это Гумбольдтский тип университета. Вспомнил Михайло Ломоносова, который боролся в Российской академии с немецкими академиками. А ведь они были основной массой учёных этой академии. Других-то в России тогда не было, а ведь это они учили русских студентов, будущих учёных. И сам Михаил Васильевич сначала учился в Германии. Да, вырастая, дети частенько игнорируют родителей. Но и позже частенько сожалеют об этом. («Борьба Ломоносова с немецкими академиками» была, в особенности после Второй мировой войны, в угоду пропаганды слишком преувеличена. Автор статьи правильно пишет, что немецкие академики были тогда основной массой учёных Российской академии и Ломоносов, как это и сегодня происходит в любых других университетах и академиях, с кем-то и боролся, а с кем-то и дружил. Российский журналист Савелий Кашницкий в своей статье «Холмогорский самородок. Русскому гению М. В. Ломоносову 300 лет» пишет: «Как все классики, Ломоносов забронзовел в хрестоматийном величии, и за иконой едва виден живой человек. Все слышали, как он, подобно Иисусу, изгонявшему торгующих из храма, чихвостил немцев, бывших в абсолютном большинстве в Петербургской академии наук, и отстаивал право русских учёных заниматься наукой в своей стране. Меньше известно, что дело тут вовсе не в немцах и русских, а в петушином характере Михайлы Васильевича, ближайшим другом которого, кстати, был немец Рихман (убитый молнией), а доносы начальству он писал в равной степени и на русских коллег.

Трудно сказать, чего тут было больше — борьбы за чистоту науки или проявлений буйного нрава. Во всяком случае, однажды за мордобой, учинённый в пьяном виде в академии, Ломоносов семь месяцев отсидел в кутузке». Заканчиваю. Всего лишь семья одного русского крестьянина, а как её жизнь оказалась переплетённой с судьбами немцев! А другие судьбы россиян и немцев? Ведь и они переплетены тысячами нитей.

Это Промысел Божий, это больше, чем родственная связь. Судьбы немцев и русских не разорвать до скончания века, как не хотелось бы этого кому-то. А в широком смысле речь идёт о судьбах Европы и России. И если мы понимаем эту неизбежность, то можем действовать соответствующим образом.

Кутрунов Владимир Николаевич,
Доктор физико-математических наук, профессор,
заведующий кафедрой алгебры и математической логики
Тюменского государственного университета

«Информирование в Днепропетровском районе». К 75-летию депортации советских немцев вспоминается…

16 августа в помещении Днепропетровской райгосадминистрации состоялось выступление члена Общественного совета при Днепропетровской РГА, председателя «Общества немецкой молодёжи «Данпарштадт» Евгения Гессена, посвящённое 75-летию депортации советских немцев.

В этом году исполняется 75 лет с начала Великой Отечественной войны, которая коснулась всех народов нашей Родины. Множество людей погибло не только во время военных действий, но и во время преследований за свои политические взгляды, наличие собственного хозяйства и по национальному признаку.

Еще с 1920-х годов во внутренней политике СССР произошел резкий поворот. Разгромив соперников в борьбе за власть, правящая партия перешла к методам прямого насилия с целью «построения социализма». Значительные изменения претерпела и политика в отношении Украины. В условиях утверждения сталинского тоталитарного режима на смену украинскому возрождению 1920-х гг. пришел новый — военно-коммунистический режим. Непоправимые, ничем не оправданные потери понесли представители различных национальностей, проживающие на территории Украины в 1920-30-е гг. в результате политических репрессий, депортаций, ущемления прав и свобод, которые коснулись всех без исключения слоев населения, искалечили жизнь миллионов людей.

Проводя в жизнь курс подавления сопротивления национальных меньшинств партийное руководство Украины в начале 1930-х гг. еще больше усилило давление на население национальных районов. Это находило своё выражение в устранении нежелательных кадров из местных органов власти, усилении репрессий против зажиточных крестьян (кулаков), проведении широкомасштабных пропагандистских кампаний. Первые репрессивные меры против представителей национальных общин были осуществлены в период массовой коллективизации.

Идеология репрессий в ее первоначальном варианте была озвучена Иосифом Сталиным 5 ноября 1927 во время приёма делегации из 80 иностранных рабочих (среди которых были также представители Германии, Австрии и Бельгии): «Капиталистические государства представляют базу и тыл для внутренних врагов нашей революции. Воюя с внутренними врагами, мы ведём, стало быть, борьбу с контрреволюционными элементами всех стран. Судите теперь сами, можно ли обойтись при этих условиях без карательных органов вроде ГПУ».

Именно в этих словах и прозвучала угроза свершения будущих крупных политических репрессий.

Трагическими для Украины стали 1932-1933 гг.

Немецкое население почти полностью проживало в деревнях и также пострадало от голода не менее самих украинцев. Ужасный голод привел к бесчисленным человеческим жертвам. Советским правительством было принято решение помешать любой помощи голодающим со стороны международной и советской общественности. Но о голоде знали все, информация проникала и за границу. Так, например, граждане Германии собирали гуманитарную помощь, создавались общества и комитеты по оказанию поддержки голодающим среди которых: «Братья в нужде», «Фаст и Бриллиант», «Центральный комитет немцев Черноморья» и др.

В 1932-1933 гг. государственная политика в отношении национальных меньшинств резко меняется. Ухудшение отношений СССР с западными странами и соответствующее усиление антинемецкой пропагандистской кампании обусловили, в частности, особую предвзятость советских властных структур к немецкому населению. Заявления об украинских и немецких националистах стали сигналом к усилению шовинистической кампании.

На основании ряда постановлений ЦК КП(б)У («О немецких районах» (декабрь 1934 г.), «О реконструкции национальных районов и сельсоветов УССР в обычные районы и сельсоветы» (февраль 1938 г.), «О реорганизации национальных школ на Украине» (апрель 1938 г.), «О ликвидации и преобразовании искусственно созданных национальных районов и сельсоветов» (апрель 1938 г.), а также других документов, национальные учебные заведения и немецкие национальные административно — территориальные районы были ликвидированы.

В этот период тоталитарным режимом был сфабрикован ряд дел, которые имели своей целью «выкосить» наиболее активных граждан, в т.ч. из числа представителей национальных сообществ. Так, например, в 1937 г. Спецколлегия Днепропетровского областного суда начала рассмотрение судебного дела по контрреволюционной и фашистской организации «Национальный союз немцев в Украине». Организаторов союза Мартина Билика и Карла Гоера обвиняли в проведении контрреволюционной деятельности и созданию террористических группировок. Рассмотрев обвинения, Спецколлегия пришла к выводу, что привлеченные к «Союзу» люди из числа студентов и учителей не совершили никаких диверсий, и поэтому все они получили лишь от 5 до 10 лет тюремного заключения. Но Билика и Гоера в августе того же года расстреляли. А в августе 1962 г. Запорожский областной суд реабилитировал всех осужденных немцев, дело против «Национального союза немцев в Украине» признал полностью сфабрикованным карательными службами.

С началом Великой Отечественной войны в СССР проводится активная политика массовых репрессий против национальных сообществ. Так, 28 августа 1941 г. вышел Указ Президиума Верховного Совета СССР «О переселении немцев, проживающих в районах Поволжья», которым было признано необходимым переселить всё немецкое население, проживающее в Автономной Советской Социалистической Республике немцев Поволжья в другие районы (АССР НП) в том числе в Сибирь и Казахстан. В ходе депортации у людей была изъята вся общественная и личная собственность, а территория АССР НП была включена в состав Саратовской и Сталинградской областей.

31 августа 1941 г. было принято Постановление Политбюро ЦК ВКП (б) «О немцах, проживающих на территории Украинской ССР», в котором многие немцы объявлялись «антисоветским элементом». Немцев, стоящих на учёте «как антисоветский элемент» предполагалось арестовать и направить в места лишения свободы, а всех мужчин немецкой национальности от 16 до 60 лет, которые находились на территории Украинской ССР, мобилизовать в строительные лагеря НКВД. Из-за быстрого продвижения германских войск вглубь территории Украины, эти меры удалось осуществить лишь частично. К примеру, в Днепропетровском районе от репрессий по национальному признаку пострадали люди, которые проживали в немецких поселениях: с.Кронсгартен (ныне часть Подгороднянского горсовета), с.Ямбург (ныне – с.Днепровое), Биллерсфельд (ныне – с.Александровка) и др.

Представители репрессированных национальных сообществ, которые служили в Красной Армии и воевали на фронте, также подверглись преследованиям. Для того, чтобы не попасть под репрессии, многие меняли свою национальность. Так, например, сделал одним из героев антифашистского сопротивления, действовавшего в Днепропетровской области Манфред Генрихович Эсси-Езинг. До конца жизни он называл себя латышом. Подвигу Манфреда Генриховича Эсси-Езинга известный поэт Андрей Вознесенский посвятил балладу «Доктор Осень».

Известный подпольщик Фёдор Фёдорович Бендер, чье имя вписано в славную историю партизанского движения Днепропетровщины, погиб смертью храбрых в борьбе с захватчиками. В условиях сложной подпольной работы в его обязанности
входило обеспечивать подпольщиков оружием и взрывчаткой. Часть военной амуниции бойцы антифашистского сопротивления собирали на местах боев, значительную часть забирали у гитлеровцев. На счету был каждый полученный автомат и патрон. Кроме этого Фёдор Бендер занимался организацией явочных квартир и разработкой паролей. В 1943 г. гестаповцам удалось выследить и арестовать многих подпольщиков, среди которых был и Фёдор Бендер. За отказ выдать своих товарищей он был расстрелян.

После смерти Сталина в 1953 г. начался процесс реабилитации незаконно осужденных граждан. 250 тыс. украинских немцев добивались возможности вернуться в Украину. Однако им позволили селиться только в республиках Средней Азии. В 1988 г. был принят порядок восстановления справедливости в отношении жертв репрессий.

В начале 1990-х годов появляются исследования отечественных ученых по проблемам реабилитации. Через рассекречивание архивных материалов существенно расширяется база источников.

В 1991 г был принят Закон Украины «О реабилитации жертв политических репрессий в Украине», в котором указывается, что реабилитация должна охватывать период с 1917 г. по сегодняшний день. С 1992 г. вступил в действие Закон Украины «О национальных меньшинствах», который гарантирует право на национально-культурную автономию, возрождение родного языка, религии и традиций.

В январе 1992 г. Президент Украины Леонид Кравчук открыто заявил, что правительство готово принять 400 тыс. немцев из России и расселить их в Украине. Для организации размещения и трудоустройства людей он принял решение «согласиться с предложением Комитета по делам национальностей при Кабинете Министров Украины и Общества немцев Украины «Возрождение» («Видергебурт») и создать при Комитете по делам национальностей Украинско-немецкий фонд.

В 1993 г. было заключено межправительственное Украино-немецкое «Соглашение о сотрудничестве по делам депортированных лиц немецкой национальности», которые в 1930-1940-х гг. стали жертвами преследований.

Сегодня в Украине можно наблюдать некоторые шаги в процессе реабилитации репрессированных этнических меньшинств. Так, например, Кабинетом Министров Украины было принято постановление от №1075 от 23 декабря 2015 г. «О создании Межправительственной украинско-немецкой комиссии по сотрудничеству в делах лиц немецкого происхождения, проживающих в Украине», которое возобновило работу межгосударственной комиссии. 7-е заседание Межправительственной украинско-немецкой комиссии состоялось 12 июля 2016 г. в Киеве.

Материалы о репрессиях этнических немцев СССР регулярно публикуются в современных газетах, например «Zeitung «Aussiedlerbote» и других. Сегодня «Zeitung «Аussiedlerbote» проводит информационную кампанию к 75-летию депортации советских немцев и публикует воспоминания депортированных немцев и их родственников и приглашает своих читателей присылать истории об этом трагическом времени.

16 августа 2016 г.

«Трагедия семьи Шнайдер». К 75-летию депортации советских немцев вспоминается…

Глава семьи Густав Густавович Шнайдер родился в Саратовской области. Потом Шнайдеры в числе 12 семей переехали в Баку. Перед революцией Густав женился на польской девушке Михайлине Рокоссовской и в августе 1918 г. у них родилась дочь Эльвира. Советская власть установилась не сразу, в городе творились безобразия. Густав с женой и дочкой спасались на корабле, дрейфующем в море вместе с кавалеристским отрядом. Продовольствия и пресной воды уже не было. Лошадиный помёт промывали, а из целых зёрен варили кашу для ребёнка. Пелёнки Густав сушил, обматывая их вокруг тела (видимо, чтоб быстрей сохли, поскольку их было мало). Его сестёр, остававшихся в городе, изнасиловали, как и всех «белых» женщин, которые казались бандитам особенно соблазнительными.

В 1924 г. после смерти В.И.Ленина, откликнувшись на призыв, вступил в партию и до конца жизни был преданным коммунистом. Работал начальником пожарной безопасности, носил форму и оружие, в гостиной стоял рояль и пальмы. Во время сильного пожара, когда нефть сильно разлилась в море и её никак не удавалось потушить, придумал, как это можно сделать, за что был награждён Орденом Трудового Красного Знамени АзССР за N136 (хранится в семье), которым очень гордился и всегда с ним фотографировался. В интернете сказано, что этим орденом образца 1929 г. было награждено всего около 300 человек (с начала 1931 г. по конец 1933 г.)

О тушении этого страшного пожара есть много интересных фотографий в фотоальбоме «Нефтяные фонтаны».
Тушение пожара на промысле 1931 г.

Quelle: «Тушение пожара на промысле, 1931 год». Наш Баку. История Баку и бакинцев.

Орден, однако, не помог, когда всех немцев выслали в 1941 г. в Казахстан. В их большой квартире осталась только старшая дочь, вышедшая замуж за русского. Буквально накануне, хороший знакомый посоветовал Густаву Густавовичу уговорить дочь взять фамилию мужа, что она и сделала. А его с женой и сыновьями выслали в Казахстан, в поселок Красный Кут, а оттуда забрали в трудармию на Урал. Здесь, из уважения к его заслугам, ему поручили обслуживать двигатель, снабжавший лагерь электричеством и разрешили жить в коморке при нём.

А сыновьям: Роберту-1920 г.р. и Альберту-1922 г.р. пришлось туго: они голодали и слабели с каждым днём, несмотря на то, что отец делился с ними своим пайком. Выполнившим норму по рубке леса давали 1 кг хлеба, остальным — по 300 грамм. Обессиленные ребята норму выполнить не могли и голодали. Тогда более решительный Альберт решил бежать и предложил это брату. Но Роберт не хотел навредить репутации отца и отказался, а с наступлением зимы сильно простыл, работая в сапогах, и умер.

Альберт же поднакопил сухарей и осенью бежал, долго блуждал по лесу, ел грибы и коренья, мёрз. Однажды он пригрелся на солнышке на открытой лужайке и уснул. Проснулся оттого, что его хлопал по плечу пожилой крестьянин, который и сдал его за объявленное вознаграждение в сельсовет. Долго его мучил следователь, заставляя подписать, что он был немецким шпионом. Альберт отказывался наотрез, объяснял, что даже языка не знает, потому что мать была полька, и дома говорили по-русски, а в школе учили азербайджанский язык. Его почти не кормили, вызывали снова и снова, он уже ослаб так, что не мог поднять и полведра воды, когда за ней посылали. Он готовился к худшему, когда вдруг следователь сменился.

И когда он сказал пареньку: «Давай, садись и рассказывай всё, как было», тот разрыдался от простых человеческих слов. Вскоре ему дали 5 лет тюрьмы за побег, там же, на Урале. Их водил на работу конвоир, партиями человек по 10-15. Однажды начался такой сильный буран, что конвоир повёл их обратно по узкоколейке, которая упиралась в ворота зоны. Но дойти удалось одному Альберту. Один за другим обессиленные люди присаживались отдохнуть и больше не вставали. Альберт всё время твердил себе, что ворота уже где-то совсем рядом, последние метры он уже полз, постучал в них и потерял сознание. Его втащили на территорию, а выжил он благодаря бывшему кремлёвскому врачу, работавшему в тюремной больнице. Он посоветовал Альберту при любой возможности подставлять лицо солнцу, потому что одна сторона у него так и осталась онемевшей. Уже в старости морщины были у него только на одной стороне лба.

Как-то прибыли на зону представители бурно строящихся уральских заводов и приказали выйти из строя опытных токарей. Вышли двое: пожилой мужчина и мальчишка Альберт. До войны он был учеником у старшего брата-токаря и сумел показать свое мастерство. Его оставили работать на заводе и даже дали ученика-паренька из местных, который в благодарность за науку стал его подкармливать : каждый день приносил бутылку молока и хлеб.

После войны семья Шнайдер воссоединилась в Казахстане. Там, в посёлке Самарканд, будущем г.Темиртау, как раз начали строить металлургический завод. Густав Густавович Шнайдер много лет проработал на нём начальником инструментального цеха, до самой пенсии, был многократно награждён именными часами. Его сын Альберт работал там же токарем и оба были неуёмными рационализаторами.

Елена Шмидт,
г.Гамбург

Gedenkveranstaltung zum 75. Jahrestag der Deportation der Russlanddeutschen

28. August 2016, 11:00 – 17:00 Uhr

Am 28. August 2016 jährt sich der Erlass des Präsidiums des Obersten Sowjets der UdSSR „Über die Übersiedlung der Deutschen, die in den Wolga-Rayons wohnen” vom 28. August 1941 zum 75. Mal, der letztendlich eine massenhafte Deportation der Deutschen aus dem europäischen Teil der Sowjetunion in die Tiefen Sibiriens und nach Kasachstan oder Mittelasien einleitete. Die Folgen der Deportationen wirken bis heute nach.

Den 75. Jahrestag des folgenschweren Ereignisses begehen wir mit einer gemeinsamen Gedenkveranstaltung der Landsmannschaft der Deutschen aus Russland e.V., der Jugendorganisation der Landsmannschaft der Deutschen aus Russland e.V., des Museums für russlanddeutsche Kulturgeschichte Detmold e.V., der Deutschen Gesellschaft e.V. mit Unterstützung der Konrad-Adenauer-Stiftung. Die Schirmherrschaft über die Veranstaltung übernimmt Heinrich Zertik, erster Bundestagsabgeordneter russlanddeutscher Herkunft.

Die Veranstaltung findet ab 11:00 Uhr in den Räumlichkeiten der Akademie Berlin der Konrad-Adenauer-Stiftung (Tiergartenstr. 35, 10785 Berlin) statt. Neben den Grußworten sind musikalische Darbietungen, ein Zeitzeugengespräch und eine Kranzniederlegung auf dem Parkfriedhof Berlin-Marzahn vorgesehen.

Der Bundesminister des Innern, Herr Dr. Thomas de Maizière, misst mit seiner Teilnahme diesem Trauertag eine besondere Bedeutung bei.

«Было приказано отправляться в ссылку за свой счёт». К 75-летию депортации советских немцев вспоминается…

Мама в трудармии, в лаборатории
Мама (Ольга Фридриховна Шмидт (Невечержал)

Родилась в Луганске (Ворошиловграде) в 1926 г. в семье потомственного ткача. Как круглая отличница и активистка, встречала с цветами героев-папанинцев, хранила газету с фотографией, где Папанин держит её на руках. Была премирована путевкой в пионерский лагерь «Артек». Их семейная фотография постоянно висела на Доске почёта школы, но однажды девочку вызвала с урока в коридор директор школы и попросила на занятия больше не приходить. Была война, уже начались бомбёжки, фашисты стремительно наступали и вскоре подошли к Ворошиловграду. Всё городское руководство сбежало и несколько дней в городе царило безвластие, потому что советская власть ушла в подполье. Суконную фабрику, на которой работал отец, эвакуировали в г.Барнаул, но вывезти смогли лишь половину оборудования. Отец пока выехать не мог: сильно болели ноги, он потихоньку ходил на фабрику, ткал для семьи мешковину, из которой жена шила бурки на вате, на которые сверху надевались резиновые боты. Когда высылали немцев, их семью не тронули, потому что отец — Фридрих Карлович, был по национальности чехом и фамилия их — Невечержал. Но потом в их дружном интернациональном дворе нашлись соседи, захотевшие получить их квартиру для женившегося сына, и куда следует поступил сигнал, что дома они говорят по-немецки. Семье: отцу с матерью, Ольге и её старшей сестре Эрне было приказано отправляться в ссылку за свой счёт.

Оказывается, бывало и такое: за свои деньги они купили билеты и поехали в Казахстан. Мать, Ида Филипповна, сшила всё из той же мешковины всем рюкзаки, из вещей взяли примус, швейную машину, немного посуды и отправились на вокзал на подводе, которую где-то раздобыл влюблённый в маму соседский парнишка. Их поезд часто бомбили и все пассажиры бежали в лесопосадки прятаться. Оставшихся в живых собирали в уцелевшие вагоны и везли без остановок, даже воды нельзя было набрать. Приходилось ехать и стоя — так много было беженцев.

До Пензы ехали всей семьёй, но там пришлось задержаться, потому что после сильного авианалёта вокзал закрыли. Ночью, случилось ещё одно несчастье: чемоданчик с документами, фотографиями и почётными грамотами вырвали прямо у мамы из рук. Без документов они не могли купить билеты, попросились на постой к машинисту, который через неделю посадил их без билетов на проходящий поезд, шедший почти без остановок. Через несколько суток была остановка на станции Карталы, отец побежал на пристанционный рынок, а поезд снова тронулся. Трое суток ехали без отца, наконец маленькая юркая Оля, кое-как пробираясь в жуткой тесноте по вагонам, нашла его: он успел вскочить в последний вагон.

На место прибыли в апреле и высадились в заснеженной казахстанской степи. Станция Вишнёвка, Акмолинской области. Пункт назначения — посёлок Белояровка. На постоялом дворе несколько дней дожидались саней оттуда, возивших зерно. Вещи погрузили в сани, а сами пошли пешком. С ними шёл молодой парень, помогавший маленькой Оле нести рюкзак. Вышли. К ночи добрались до Константиновки, где жили родители этого парня, который так с мамиными вещами и ушёл (летом он появился в Белояровке с рюкзаком и стал сватать Олю. Она конечно была ещё совсем девочкой и сватовство не состоялось. Через два дня, когда они наконец дошли, то не обнаружили никаких признаков жилья — вокруг расстилалась всё та же необозримая снежная равнина. Оказалось, что дома засыпаны снегом по самые трубы и кое-где действительно вился из-под снега еле заметный дымок. В Белояровке уже жили высланные из Ворошиловграда немцы, среди них мамина родственница, тётя Клара. В её доме они смогли отдохнуть и переночевать. Она же давала показания в комендатуре, удостоверяя их личности, т.к. документов у них не было. Кое-как всё утряслось. Им дали пустовавший дом, который предстояло откопать из снега. В сарае обнаружилось кое-какое топливо, затопили печь. Потом им дали сани, чтобы съездить в лес за валежником, немного продуктов, и они начали потихоньку обживаться. Через пару дней они уже вышли на работу: веяли зерно ручными веялками.

Весной началась посевная, молодёжь вывезли в поле, в «бригаду», где спали в вагончике на нарах, пахали на тощих и голодных быках, которые не имели сил встать с земли, а бедные городские девчата выбивались из сил, пытаясь их поднять. Местные пацаны показали им, что слушались они только услышав мат. Затем уборочная, молотьба, раз в месяц отпускали их по очереди домой, помыться.

К зиме пришла разнарядка: отправить 5 человек в трудармию. Мама была ещё совсем молоденькая, маленькая ростом, но отец как раз «справил» им с сестрой новые валенки, а остальные были разуты, вот и отправили сестёр на Урал, в г.Орск. Отбыли из Вишнёвки 27 декабря 1942 г. в товарном вагоне с буржуйкой и нарами по обеим сторонам раздвижной двери. Справляли нужду на ходу, открывая щёлку двери и держась двумя руками за створки. Иногда по трое суток не останавливался поезд, угля и дров для буржуйки не давали, еды тоже, грызли сухари, лежали очень тесно и грели друг друга. Топливо старались добыть на редких остановках сами. Прибыли на станцию «Никель» 13 января 1943 г., встретив в вагоне Новый год.

«Было приказано отправляться в ссылку за свой счёт». К 75-летию депортации советских немцев вспоминается...

В трудовой армии…

На станции всех повели в баню, вещи отправили на обработку и повезли за колючую проволоку. При входе — будка с вооружённым охранником. Землянка для них ещё не была готова, только вырыт котлован. Целую неделю им приходилось ночами сидеть в ногах у спящих девушек, а когда те уходили на работу, они могли лечь. Когда, наконец, землянку построили, она была вся промёрзшая и текла, их водили в баню погреться и обсушиться. Землянка была рассчитана на 150 человек. В центре крыша, выше — нары в три яруса, по краям в два. С двух сторон были печки для обогрева, девчата вокруг труб накрутили проволоку и засовывали под неё валенки для просушки. Горе было, если ночью валенок падал на плиту и прогорал. А ходить на работу нужно было по 7 километров в один конец, строем по 4 человека. Девочки привязывали к протёртым валенкам деревянные подошвы, которые очень скользили. Уходили в 6.30 и возвращались в 8 часов вечера. Мама плакала, рассказывая, как обидно было, что её — отличницу, водят под конвоем с собаками, как преступницу. Их лагерь находился на окраине посёлка и когда их вели, в них кидали камнями и палками местные жители и кричали: «Фашисты! Фашисты!».

Но обида – полбеды, а как выжить, когда вечером еду давали только тем, кто выполнил норму: выкопал траншею 2 метра в длину и в глубину, а мама с сестрой, как ни старались, норму не выполняли никогда и ложились спать голодными. Утром кормили всех баландой: жидкой пшённой кашей на донышке в котелке и пайкой хлеба. Хлеб был тёмный, но сносный — вначале по 1 кг в день, потом — по 800 гр. В обед привозили ту же холодную баланду, политую подсолнечным маслом. Целый день на морозе они копали траншеи для труб эвакуировавшегося из Баку нефтеперегонного завода. Мёрзлую землю долбили киркой и ломом, справляли малую нужду на это место, чтоб хоть как-то разогреть и снова долбили.

Эрна копала траншеи недолго: её взяли в котельную, отапливавшую нефтью посёлок и завод. Она там получала ужин, а для Оли старалась из хлеба сделать какой — то суп, когда она промёрзшая возвращалась голодная в барак.

Иногда их поднимали ночью и отправляли разгружать вагоны, а утром -снова на работу. От такой работы и кормёжки к марту умерло процентов двадцать из их состава, прибыла разбираться комиссия и таких молоденьких девочек, как мама, отобрали для обучения рабочим профессиям. Олю направили на списанный паровоз: вдвоём с инвалидом-машинистом они его топили, а пар шёл на пропарку кирпичей для строительства завода. Потом пар стала давать котельная, а маму послали учиться на мотористку бетономешалки, она должна была делать строительный раствор.

Летом самых молодых девочек послали на каменный карьер складывать камни, которые дробили мужчины. Там их не охраняли и бригадир отправляла ежедневно двух девчат ловить сусликов. Они «выливали» их водой из нор, ловили ведром и должны были за день забить 16 зверьков и сварить в вёдрах — по одному на каждую девочку, так и подкормились. По осени мама отправилась вечером в деревню в надежде помочь селянам копать картошку и что — то заработать из еды. Уже рубили капусту, и на пути ей попалась коза, стащившая где-то один кочан. От хозяев голодная коза убежать смогла, но не от голодной девчонки: мама так долго за ней гналась, что коза бросила капусту, а мама нашла её и съела.

Мать с отцом оставались в Белояровке. Отца не взяли в трудармию по болезни, он считался инвалидом, ходил с палочкой. Ноги плохо слушались, спина совсем согнулась, застуженная ещё в японскую войну, где он был телеграфистом, тянул связь, таскал на себе тяжёлые катушки с телефонным проводом, был комиссован и привезён домой на носилках. Мать же, чтобы тоже не забрали в трудармию и было кому за ним ухаживать, родила в феврале 1944 г. сына Юрочку. Так тогда поступали многие женщины. До родов мать отправили на строительство железной дороги в Темиртау, отец — инвалид поехал с ней, топил в общем бараке печку. Но, к сожалению, семье Невечержал не удалось пережить без потерь эпидемию тифа. Обоих родителей в беспамятстве забрали в больницу, годовалого Юрочку — в другую, а после выздоровления мать его найти не смогла. Никто не вёл учёт умиравшим, их просто свозили в общие могилы. Но когда они оба заболели, мать отправила старшим девочкам в Орск заверенную врачом справку, что оба они тяжело больны. Юрочка оставался без присмотра и начальство разрешило одной из них поехать домой в отпуск до выздоровления родителей. Девушки решили, что поедет Эрна. Помочь родителям и Юрочке она уже не успела, а когда пришло время возвращаться, на станции у неё украли собранные матерью в дорогу вещи вместе с документами. Попутчица попросила покараулить свой багаж, пока она сходит в туалет, а, когда потом туда же пошла Эрна, женщина исчезла со всеми вещами. Девушка вернулась к матери с отцом в общий барак вся в слезах, а Оля осталась в трудармии одна.

Эрне тоже пришлось хлебнуть горя: за утерю документов и уклонение от трудармии её хотели посадить в тюрьму. Позднее, работая нормировщицей на заводе, она была обвинена в пособничестве постоянно сбегавшим с работы казахским мальчишкам, которых набирали по аулам на строительство заводов Темиртау. На неё завели уголовное дело, которое с трудом удалось замять.
«Было приказано отправляться в ссылку за свой счёт». К 75-летию депортации советских немцев вспоминается...

После войны…

Оля же в Орске совсем «доходила» на тяжёлой работе и врач дала ей направление на лёгкий труд. Но начальник сказал, что такой работы у них нет и направил топить печку в лабораторию ОТК. Лаборантка — деревенская девушка, сестра секретарши начальника, плохо знавшая русский язык, не справлялась со своими обязанностями, и тогда начальник лаборатории поменял их с мамой местами.

До конца войны мама работала лаборанткой, нормально питалась в рабочей столовой. Вспоминала, как в барак ворвался радостный охранник, возвещая о конце войны. Все девчонки вскочили с нар, прыгали и кричали от восторга, а потом им налили водки за Победу, и проснулась мама под столом. Все рассчитывали на скорое освобождение, но для них почему — то ничего не поменялось. В 1945-м году Оля узнала из газеты, что в Орске открывается машиностроительный техникум и пошла за 5 километров в приёмную комиссию, сказала, что очень хочет учиться и всегда была отличницей в школе, но вот документы украли во время бомбёжки. Пообещала написать в Ворошиловград знакомым и попросить их взять в школе справку. Начальник лаборатории разрешил ей работать в ночную смену, а соседка, тётя Даша, прислала из Ворошиловграда нужную справку с хорошей характеристикой. Олю взяли в техникум, т.к. не могли набрать студентов. На работе иногда удавалось поспать на диванчике в кабинете начальника. Утром — 5 километров до города в техникум, после занятий, заканчивавшихся в 3 часа — 5км обратно, 2 часа на сон и к шести — на смену.

Бывало, что ночью прилечь не удавалось и через 3 года учёбы у неё от истощения стали случаться обмороки и речь становилась бессвязной. Сам директор техникума отвёз её в Оренбург и сдал в психиатрическую лечебницу, где она и пролежала всё лето, поправилась, вернулась и на отлично закончила 4-й курс, рассчитавшись в лаборатории и устроившись на завод. Только в 1954 г. ей удалось получить разрешение на воссоединение с семьёй и она приехала в Темиртау к родным. Н это уже другая история.

В старости мама любила ходить на встречи в общество «Видергебурт» и там одна женщина рассказывала, как они — такие же молоденькие девочки, валились без сил в снег на рубке леса в Сибири. Казалось, нет сил больше встать, и тогда самая старшая из них вскочила на пенёк и сказала: «Мы ещё с вами встретимся через много-много лет и за чашкой чая будем этот день вспоминать!». И от этой её уверенности в будущей счастливой жизни появилась надежда, а с ней — и силы.

Елена Шмидт, г.Гамбург

«Жизнь страшнее, чем вымысел». К 75-летию депортации советских немцев вспоминается…

Амалия и Балтазар Альбрехт
Есть люди, чья жизнь страшнее, чем вымысел. Судьба моего рода также трагична, как и у тысячи советских немцев. Мой дедушка Роман Альбрехт (настоящее имя Рейнгольд) родился в 1925 году в АССР Немцев Поволжья. Его родители Амалия и Балтазар имели ещё четверых детей, которые были младше моего дедушки. Роман был самым старшим ребёнком. Его предки оказались на русской земле еще в 18-м веке благодаря Манифесту Екатерины II и были основателями колонии Галка в Саратовском Поволжье.

Осенью 1941 года произошла их депортация в Сибирь. Прабабушка Амалия смогла взять лютеранскую Библию на немецком языке, сепаратор и швейную машинку. Около двух месяцев их возили в вагонах для скота и перед самой зимой выкинули в Алтайском крае. Прабабушку с детьми в одно село, а прадедушку Балтазара — в другое. Известно, что семьи специально разъединяли. Когда их привезли в село, местные выбегали на улицу, чтобы посмотреть на немцев и кричали: «Немцы! У них нет рогов, а говорили они рогатые!».

В 1942 году дедушку Романа и прадедушку Балтазара мобилизовали в трудовую армию. Они работали на угольных шахтах Кузбасса. В трудовой армии умер Балтазар.

Дедушка Роман больше не мог терпеть унижения. В феврале 1945 года у него произошёл конфликт с надзирателем. Роман подрался с ним и его приговорили к 5 годам лишения свободы. В местах лишения свободы он пробыл ровно половину своего срока. В 1947 году моего дедушку освобождают из мест лишения свободы, но отправляют в Магадан, а не к матери, братьям и сестрам на Алтай. В Магадане он встретил поволжского немца, который был там с 1936 года и работал начальником порта. Он помог моему деду и отправил его работать на метеостанцию. Роман тайно собирал заработанные деньги и прятал их в свой толстый ремень. С 1947 по 1953 год он просит, чтобы ему разрешили вернуться к своей матери, братьям и сестрам на Алтай. Но только в ноябре 1953 году ему разрешают воссоединиться с семьёй.

Из его личного дела: «…В г. Магадан я нахожусь по сегодняшний день как спецпоселенец лишь только потому, что я немец. В 1941 году в начале Отечественной войны мы были выселены из Саратовской области в Алтайский край. Где до 1942 года я проживал вместе с ними. В 1942 году я был мобилизован в трудовую армию и где был осужден в 1945 году. С родными дома находится мать преклонных лет, два брата и две сестры – все моложе меня. Прошу Вашего разрешения отправить меня к моим родным, т.к. они нуждаются в моей помощи. Прошу не отказать в моей просьбе…»
Магадан, 1952 год

Моя прабабушка Амалия с маленькими детьми проживала всё это время на «материке» — в Алтайском крае. Средний сын Ханнес ковал изделия, изготавливал посуду и они её продавали. Дочери ходили нянчить детей и стирать пеленки за кусок хлеба. Они ходили к реке и собирали перья, из которых потом делали матрацы и подушки. Домом им служим амбар.
«Жизнь страшнее, чем вымысел». К 75-летию депортации советских немцев вспоминается...

Роман Альбрехт

Прабабашка Амалия была очень верующей. К ней ходили молиться лютеране со всего села. Она доставала из сундука свою Библию, все садились, скрестив руки на груди и начинали петь. Кто-то обязательно следил, чтобы их не увидели.

Все они находились под надзором. В архивном деле я нашла заявление о том, что бабушка просит разрешения сходить в районную больницу на приём к хирургу. Они не имели права пересекать границы своего поселения и должны были ежемесячно отмечаться в комендатуре.

В 1954 году дедушка Роман возвращается к своей семье в Алтайский край. Он привозит заработанные деньги, устраивается работать водителем в магазин и начинает строить дом. Местные рассказывали, что они жили лучше чем коренные сибиряки. Благодаря своему немецкому трудолюбию, силе своего духа и вере в Бога.

В 1956 году отменили комендатуру для немцев, но запрет на возвращение на прежнее место жительства оставался действительным до 1972 года. После Амалия с младшей дочерью Гильдой возвратилась жить на Поволжье, но их дом был давно занят, а имущество конфисковано.

Мой дедушка женился на немецкой девушки Эмме с похожей трагичной судьбой. У нее в ходе репрессий умерли родители, брат и сестра. Мои дедушка Роман и бабушка Эмма оставили после себя 5 детей, 11 внуков и 14 правнуков. Мы никогда не забудем, что пережил наш немецкий род.

Марина Альбрехт

«Жизнь страшнее, чем вымысел». К 75-летию депортации советских немцев вспоминается...
«Жизнь страшнее, чем вымысел». К 75-летию депортации советских немцев вспоминается...
«Жизнь страшнее, чем вымысел». К 75-летию депортации советских немцев вспоминается...
«Жизнь страшнее, чем вымысел». К 75-летию депортации советских немцев вспоминается...
«Жизнь страшнее, чем вымысел». К 75-летию депортации советских немцев вспоминается...

«Генрих Гирштейн: вся жизнь в дороге и тяжких трудах». К 75-летию депортации советских немцев вспоминается…

Школьное фото
«Ехали в неизвестность» — эта фраза очень часто встречается в воспоминаниях 94-летнего Генриха Гирштейна. Ему пришлось пережить многое: коллективизацию, арест отца, трудармию и вечные мытарства по баракам. Чтобы выжить, он осваивал десятки профессий. «Наш род честно и добросовестно трудился на благо и процветание России», — вспоминает Генрих Генрихович. Но какой ценой обошлось это процветание!

В поисках хорошей жизни

Первый представитель Гирштейнов Вильгельм приехал в Россию 9 августа 1766 года из земли Гессен на корабле «Слон». «19 лет от роду, холостой, реформист по вероисповеданию и хлебопашец по профессии», — так описывает его Генрих Гирштейн, ссылаясь на корабельные списки. В Царской России молодой аграрий искал безбедной жизни и финансовой выгоды. Он откликнулся на Манифест Екатерины II, согласно которому все иностранные подданные, желающие переехать в Россию, получали целый перечень льгот. Например, они имели право не служить в армии, на 30 лет освобождались от налогов и получали беспроцентную ссуду на обустройство крестьянского хозяйства.
«Генрих Гирштейн: вся жизнь в дороге и тяжких трудах». К 75-летию депортации советских немцев вспоминается...

С матерью и братом

Поначалу Вильгельм Гирштейн обосновался в Поволжье, в немецкой колонии в районе Саратова. А в начале 80-х годов XVIII века женился на Марии-Катерине Альберг и переехал жить к ней в колонию Куккус. У них родилось пятеро детей: Йоганнес, Петер, Вильгельм, Маргарета, от которых пошел род Гирштейнов в этой колонии.

Три поколения Гирштейнов

Дед- Петер (г.р. — неизвестен);
Бабушка — Мария-Кристина, 1873 г.р.;

Родители:
отец Генрих Петрович 1897 г.р.;
мать Елизавета Андреевна 1897 г.р.;

Братья отца:
Петер 1900 г.р.;
Андреас 1903 г.р.;

Дети:
Генрих 1922 г.р.;
Эмилия 1924 г.р.;
Александр 1926 г.р.
Йоганнес 1929 г.р.

Долгая дорога в город

«Жили со средним достатком — были и лошади, коровы, овцы, свиньи и птица. Но в 1929-1930 годах во время сплошной коллективизации рабочий и домашний скот конфисковали… Заставляли насильно всех вступать в колхозы, а кто отказывался, тех облагали непосильными налогами», — вспоминает Генрих Генрихович.

Нормально жить в селе было фактически невозможно, и в одну из летних ночей 1930 года Гирштейны (родители, бабушка и четверо детей) решились уехать в Сталинград. Делали это тайно, так как официального разрешения им не давали. До места назначения добирались на пароходе.

Родители нашли работу очень быстро — в местном «Дорстрое». В то время как раз строился Сталинградский тракторный завод, требовалось большое количество рабочих. Выделили и жилье — комнату в бараке. После нескольких лет времянок Гирштейны все чаще стали задумываться о собственном доме. Накопив денег, они начали строиться в районе Мамаева кургана. Стройка заняла два года, и в июле 1937 года семья уже заселилась в новое жилье. Домик получился маленький, но уютный: три небольшие комнаты и кухня. «Стало легче жить», — пишет об этом времени Генрих. Родители работали, детей отправили на учебу, к тому же продовольственное снабжение в регионе несколько улучшилось.

Как жить, если ты враг народа?

И вот, когда жизнь, казалось бы, стала налаживаться, Гирштейнов постигло новое несчастье. 5 августа 1937 года НКВД арестовал отца.

«В 5 часов утра к дому подъехал грузовик с двумя милиционерами. У них был ордер на арест моего отца и на обыск. Ничего не изъяли, кроме семи книг на немецком языке. Библия издания 18 и 19 века, три молитвенника и церковные песенники (у каждого взрослого члена семьи был свой молитвенник). Больше было нечего брать».

С тех пор об отце 15-летний Генрих ничего не слышал. Позже выяснится, что через две недели, 21 августа, его приговорили к расстрелу. В 1959 году его реабилитируют посмертно. А пока Гирштейны получили статус семьи врага народа.
«Генрих Гирштейн: вся жизнь в дороге и тяжких трудах». К 75-летию депортации советских немцев вспоминается...

Г.Г.Гирштейн в молодости

С новым статусом у семьи появились новые проблемы. Ведь до этого кормилец у семьи был только один. Мать пыталась устроиться на работу, но ее никуда не брали. С трудом она сумела устроиться в одну из аптек мойщицей посуды. Кое-какую дополнительную прибыль давала бахча в степи (землю под нее в свое время выделил «Дорстрой»). Урожай мама продавала прямо из окна дома. А самому Генриху пришлось перевестись в вечернюю школу и уйти работать на мясокомбинат. Это немного решило проблему с питанием: предприятие продавало своим работникам субпродукты по ценам ниже рыночных.

Поезд в никуда

Под военный призыв Генрих Гирштейн попал в 1940 году, когда ему исполнилось 18 лет. Но «сына врага народа» не зачислили в ряды военнослужащих, а оставили «до особого распоряжения». 22 июня 1941 года объявили, что началась война, и горожане стали готовиться к обороне. Все домовладельцы рыли траншеи на своих участках, учились тушить пожары. А в конце августа 1941 года вышло постановление правительства, о том, что все граждане немецкой национальности подлежат переселению из Сталинграда. Нужно было в срочном порядке (в течение двух дней) уволиться с работы и собраться в дорогу.

«Разрешали брать с собой только постельные принадлежности, одежду и посуду. 1 сентября приехал грузовик и нас повезли на пристань завода «Красный Октябрь». Вокруг было оцепление из милиции и военных. Всех с вещами погрузили на теплоход и довезли до Астрахани».

Но, как выяснилось, это был только перевалочный пункт. Потом немцев переправили на баржах до уральского городка Гурьева, там погрузили в «теплушки» (крытые товарные вагоны) и направили эшелон через Казахстан. В Усть-Каменогорске вновь пересадили на баржи, и направили теперь уже вверх по Иртышу, в сторону китайской границы. Высадили на берег реки, в Курчумском районе, где стояло всего несколько казахских мазанок.

Местная администрация была уже готова к встрече. Вновь прибывшим тут же стали предлагать работу — на золотодобывающем руднике или строительстве дорог. Гирштейны отказались от обоих предложений и попали в колхоз «Заря», до которого нужно было еще ехать полсотни километров. Там их поселили у местных жителей.

«Очевидно, председатель предварительно со всеми жильцами обговорил вопрос проживания переселенцев. Мы с мамой, братом Александром, которому было еще 15 лет, сестрой Эмилией 17 – ти лет, попали в домик с двумя детьми. Встретили нас приветливо. Наутро председатель лично обошел всех, кто может работать, и попросил сразу выйти на работу. Мы попали в самую уборочную страду, а урожай, судя по всему, был хороший».

«От тяжелых работ погибло много немцев»

Так бы они и осваивали дело предков — крестьянский труд. Но в 1942 году пришло время мобилизации. Молодых людей собрали на станции и в течение 10 дней ждали, пока сформируется эшелон. Первые несколько дней не кормили совсем, затем раз в день в станционном буфете выдавали горячий обед с хлебом. Это было едва ли не роскошью. Ведь следующие дни недели, которые мобилизованные будут в дороге, еды они вообще не увидят.
«Генрих Гирштейн: вся жизнь в дороге и тяжких трудах». К 75-летию депортации советских немцев вспоминается...

С друзьями-немцами в г.Глазов

«Нас погрузили в теплушки и повезли в неизвестность. Двери вагонов были закрыты на запоры. Тут нам стало ясно, что везут нас не на фронт. Через две недели, 23 января нас привезли на окраину Челябинска. Это была огромная территория, обнесенная колючей проволокой с дозорными вышками по периметру. Это была строительная площадка Челябинского металлургического комбината. Затем на этой территории были организованы отдельные строительные отряды. Так началась моя работа в трудармии.

Первый год на работу и с работы мобилизованных водили под конвоем, в сопровождении автоматчиков. Только с середины 1944 года люди получили право передвигаться без охраны и распоряжаться личным временем. Жили в армейских палатках, кормили очень плохо, не выдавали ни обмундирования, ни даже постельного белья. Пришлось осваивать множество профессий — от землекопа до монтажника насосных станций. Люди работали практически на износ. Как запишет потом наш герой в своих воспоминаниях, от таких условий в то время погибло огромное количество мобилизованных немцев.

Стройка за стройкой

За свою трудовую деятельность Генриху Гирштейну пришлось поработать на строительстве нескольких закрытых объектов. После меткомбината в середине 1945 года его бригаду перевели в Челябинск 40 (ныне Озерск). Через некоторое время эта стройка была засекречена, и туда можно было попасть только по особому пропуску.

Следующий этап кочевой трудовой жизни наступил в марте 1948 года. Мобилизованных отправили на строительство объектов атомной промышленности — на этот раз в город Глазов Удмуртской АССР. На тот момент Генрих был уже женат на россиянке Марии, и у них рос двухлетний сын Владимир. Официально брак они не оформили. В таком случае им бы пришлось становиться на учет в спецкомендатуре, а делать этого они не желали.

Вновь прибывших работников-немцев разместили в бараках: на окраине Глазова был построен целый район под названием «57 участок». Времянки были построены по проекту ГУЛАГА. Общий коридор, по обе стороны от которого располагались 32 комнаты — крохотные, по 12 «квадратов» с печным отоплением.
«Генрих Гирштейн: вся жизнь в дороге и тяжких трудах». К 75-летию депортации советских немцев вспоминается...

Рождество 2015 с центром немецкой культуры г. Хабаровск

К этому времени Генрих Гирштейн уже повысил квалификацию и трудился в конторе экономистом. А с 1956 года его перевели в другой закрытый город — Кирово -Чепецк Кировской области. Там он проработал в монтажном управлении №1 на разных должностях до выхода на пенсию.

***

Сейчас Генрих Генрихович живет в Хабаровске. Свою супругу он пережил на 13 лет. Но род Гирштейнов продолжается: у нашего героя есть двое внуков и пятеро правнуков. Переезжать в Германию он не намерен — слишком сроднился с Дальним Востоком. Но вот за изучение немецкого языка взялся очень активно. За годы, проведенные в трудовых лагерях, родной язык стал для него иностранным. Теперь Генрих Генрихович задался целью освоить базовые навыки до 95 лет. По словам преподавателей, получается у него очень хорошо. Несмотря на огромную разницу в возрасте с одногруппниками 94-летний студент — один из самых способных в группе. И уж точно самый общительный.

В ответ на вопросы журналистов Генрих Генрихович улыбается и говорит, что, начав курс изучения немецкого, он начал новую жизнь. И в ней, наверняка, будет место для частички исторической родины…

Евгения Кривицкая,
по воспоминаниям Генриха Генриховича Гирштейна,
которые были предоставлены Евгенией Кнаус,
центр немецкой культуры «Корн» (г. Хабаровск, РФ)